Холли Блэк 
Белая кошка

Магическое мастерство [= Проклятые] – 1

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=67165435
«Белая кошка : [роман] / Холли Блэк; пер. с англ. Дарьи Кальницкой»: АСТ; Москва; 2022
ISBN 978-5-17-138950-5
Аннотация

Жизнь у Касселя Шарпа не подарок. Семья – сплошь мошенники и проходимцы. В школе его тоже сторонятся из-за странностей характера. А еще он каждый день живет с липким чувством вины за поступок, который совершил много лет назад.
Но внезапно все меняется. В его сон вторгается белая кошка, люди вокруг волшебным образом теряют память, и Кассель вновь задается вопросом, что на самом деле случилось с его подругой. Попытки выяснить правду приводят к страшным открытиям. Но Кассель не планирует сдаваться. Его план прост: обмануть обманщика.

Холли Блэк
Белая кошка

Посвящается всем вымышленным кошкам, которых я убила в других книгах 

Holly Black
White Cat (The Curse Workers, Book 1)

Печатается с разрешения автора и литературных агентств
Baror International, Inc. и Nova Littera SIA

Иллюстрация Juliet BxRomance
@bxromance

Copyright © 2010 by Holly Black
© Д. Кальницкая, перевод на русский язык
© Иллюстрация, Juliet BxRomance
© ООО «Издательство АСТ», 2022

Глава первая

Я открываю глаза. Черепица холодит босые ноги. Опускаю взгляд – и тут же начинает кружиться голова. Судорожно вдыхаю холодный воздух.
В небе мерцают звезды, а внизу, посреди квадратного дворика, возвышается бронзовый памятник полковнику Веллингфорду. До меня постепенно доходит, где я, – на крыше общежития Смит-Холл. Как я сюда попал? По лестнице поднялся? Как вообще сюда попадают? Ничего не помню… Паршиво, ведь надо как-то спускаться, и хорошо бы не убиться по пути.
Меня трясет. Усилием воли заставляю себя успокоиться, дышу медленнее. В абсолютной ночной тишине кажется, что моя возня и даже каждый вздох порождают эхо. Над головой темнеют ветви деревьев. От шороха листьев я вздрагиваю и вдруг на чем-то поскальзываюсь. Оказывается, здесь растет мох.
Пытаюсь удержать равновесие, но ноги не слушаются. Взмахнув руками, падаю на холодную черепицу. В ладонь вонзается острый край медного водостока, но боли почти нет. Быстро нашариваю ногами опору – небольшой пластиковый треугольник, такие ставят на крышах, чтобы снег не падал людям на головы большими сугробами. Вроде не сползаю. От облегчения хочется рассмеяться. Но наверх точно не залезть – слишком уж сильно меня трясет, да и пальцы на холоде онемели. От прилива адреналина гудит в голове.
– Помогите, – чуть слышно шепчу я, и тут же в горле начинает клокотать истерический смех. Прикусываю щеку, чтобы его подавить. Нет, никаких криков о помощи! Нельзя никого звать, иначе напрасны все мои попытки казаться нормальным, а я ведь так усердно над этим работал. Только дети ходят во сне, а для всех остальных слишком уж это нелепо, слишком странно.
В темноте плохо видно, но здесь точно должны быть еще такие штуки для снега, хотя на мой вес они явно не рассчитаны. Решаю подобраться к ближайшему окну и попробовать в него влезть.
Медленно нашариваю ногой ближайший пластиковый треугольничек, тянусь к нему, извиваясь, словно червяк. Неровная, местами сколотая черепица царапает голый живот. Первая зацепка, еще одна – чуть ниже, потом вбок, и я у края. Вот и все, лезть больше некуда – окна слишком далеко. Тяжело дышу. Ладно, будет стыдно, конечно, но от стыда еще никто не умирал.
Пару раз глубоко вдохнув ледяной воздух, кричу:
– Эй! Эгей! Помогите!
Мой голос уносится в ночь. Где-то вдалеке на шоссе приглушенно гудят машины. В общежитии, кажется, меня никто не слышит.
– ЭГЕЙ! – теперь я уже ору что есть мочи. Даже в горле запершило. – Помогите!
Где-то внизу загорается свет, слышно, как открывается окно, и заспанный голос спрашивает:
– Кто здесь?
На мгновение голос кажется знакомым, похожим на голос одной девчонки. Мертвой девчонки.
Свешиваю голову вниз и выдаю самую смущенную свою улыбку. Только бы не испугать.
– Я тут, на крыше.
– Боже мой! – все же пугается Жюстина Мур.
В окне рядом с ней появляется Уиллоу Дэвис:
– Сейчас позову коменданта.
Прижавшись щекой к холодному шиферу, пытаюсь успокоиться. Все будет хорошо, на мне нет проклятия. Еще чуть-чуть продержаться, и порядок.

Из общежития выбегают ученики. Внизу собирается целая толпа.
– Прыгай! Ну же! – кричит какой-то придурок.
– Мистер Шарп? – это уже Уортон. – Немедленно спускайтесь, мистер Шарп!
Седые волосы торчат в разные стороны, словно его током шарахнуло. Халат надет наизнанку, пояс волочится по земле. Редкий шанс выпал всей школе – полюбоваться на белые трусы завуча. Но на мне-то вообще ничего, кроме трусов, нет. По сравнению со мной вид у него вполне приличный.
– Кассель! – кричит мисс Нойз. – Только не прыгайте! Понимаю, порой приходится туго…
И замолкает, не зная, что бы еще добавить. Задумалась, наверное, на самом ли деле мне приходится туго: на оценки никогда не жаловался, с остальными в ладах.
Я смотрю вниз. То тут, то там щелкают камеры мобильников. Девятиклассники свешиваются из окон соседнего Стронг-Хауса, старшеклассники в пижамах и халатах толпятся на газоне. Конечно, черта с два их сейчас загонишь обратно.
Ухмыляюсь во весь рот и тихо говорю сам себе:
– Сейчас вылетит птичка.
– Спускайтесь немедленно, мистер Шарп! Я вас предупреждаю! – опять кричит завуч.
– Мисс Нойз, я в порядке. Не знаю, как сюда попал. Ходил во сне, наверное.
Мне снилась белая кошка. Уселась на грудь, часто дышала, словно хотела весь воздух из легких вытянуть, а потом раз – и откусила язык. И не больно совсем, только невероятно страшно. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Мой мокрый красный язык мышью извивался у нее в зубах. Вернуть его во что бы то ни стало! Я вскочил с кровати и прыгнул на зверюгу, но не тут-то было: слишком уж шустрая и тощая. Погнался за ней. А потом очнулся на крыше.
Вдалеке завыла сирена, потом все ближе, ближе. Я уже не могу улыбаться – губы болят.
Пожарные ставят лестницу, снимают меня, выдают одеяло. Зубы так стучат, что ни на один вопрос толком ответить не получается. Как будто правда кошка язык откусила.
В кабинете завуча последний раз я был вместе с дедом, на зачислении. Помню, он пересыпал в карман мятные леденцы из хрустальной вазочки, когда Уортон отвернулся. Он все распинался, какой из меня получится превосходный ученик. А сама вазочка между тем нашла приют в другом кармане дедушкиного пальто.
Сижу в том же самом зеленом кожаном кресле, кутаюсь в одеяло, дергаю нитки из марлевой повязки на руке. Да уж, превосходный ученик.
– Ходили во сне?
Уортон стоит у книжных полок и задумчиво водит затянутой в перчатку рукой по истертым корешкам каких-то древних энциклопедий. Он уже успел нацепить коричневый твидовый костюм, но волосы по-прежнему торчат в разные стороны.
На столе красуется новая хрустальная вазочка с леденцами. Дешевка. В голове гудит. Вот бы это были не конфеты, а аспирин.
– Я раньше ходил во сне, но это было очень давно.
С детьми такое часто случается, особенно с мальчиками – в интернете вычитал, еще в тринадцать, после того раза, когда, посиневший от холода, проснулся на дороге. Странное было чувство, будто откуда-то вернулся, но откуда – не помню.
Лучи восходящего солнца золотят деревья за окном. Мисс Норткатт, директриса, пьет кофе. Глаза у нее опухшие и красные. Она так вцепилась в кружку с логотипом Веллингфорда, что кожа на перчатках натянулась.
– У вас, кажется, были проблемы с девушкой.
– Нет, вовсе нет.
После зимних каникул Одри меня бросила из-за моего поганого характера. А какие, спрашивается, могут быть проблемы с девушкой, если и девушки-то нет.
Директриса прокашливается:
– Поговаривают, вы принимаете ставки. Может, проблема в этом? Задолжали кому-то?
Опускаю глаза и пытаюсь сдержать улыбку. Да-да, у меня маленькая криминальная империя: всего лишь подделка документов и букмекерство, ничего больше. Я даже братцу Филипу отказал, когда тот предложил по-тихому снабжать учеников спиртным. А директрисе вроде плевать на наши развлечения. Слава богу, она не знает, что самые популярные ставки у нас на учителей – кто с кем спит. Она и Уортон, к примеру, – пара, на которую мои клиенты денег не жалеют. Хотя что между этими двумя может быть? Я качаю головой.
– Возможно, перепады настроения? – это уже завуч.
– Нет.
– Потеря аппетита? Бессонница?
Он что, справочник цитирует?
– Да, со сном у меня явно проблемы.
– Что вы имеете в виду? – директриса тут же напряглась.
– Да ничего! Я во сне ходил, понимаете? И прыгать не собирался. Если бы хотел покончить с собой – не полез на крышу, выбрал бы местечко повеселее. Да даже если с крыши – уж точно штаны бы не забыл надеть.
Мисс Норткатт возвращается к своему кофе. Кажется, пронесло.
– Наш юрист говорит, что пока доктор не даст заключение о вашем состоянии, в общежитии вам оставаться нельзя. Мы должны быть уверены, что подобное впредь не повторится. Страховка такого не покроет.
Ошарашенно молчу. Нет, я понимал, что разговор будет не из приятных – ну, отчитают, может быть, даже вкатают пару дисциплинарных, но не думал, что будут какие-то серьезные последствия.
– Но я же ничего плохого не делал.
Полнейшая, конечно, глупость. Неприятности не потому случаются, что ты их заслужил. Да и, честно говоря, грехов на моей совести немало.
– Мы связались с Филипом, он вас заберет, – подводит черту завуч и переглядывается с директрисой. Его рука непроизвольно тянется к шее – там на разноцветном шнурке наверняка висит амулет, хоть под рубашкой и не видно.
Ну понятно: думают, мастер надо мной поработал. Ведь почти ни для кого не секрет, что в свое время дедуля работал на семью Захаровых. У него вместо половины пальцев маленькие черные культи – мастер смерти, сразу видно. И про маму в газетах писали. Неудивительно, что Уортон и Норткатт готовы любые мои выкрутасы списать на проклятие. Я поднимаюсь:
– Не можете же вы меня отчислить за хождение во сне. Это наверняка противозаконно. Это дискриминация по…
И тут я замолкаю, а желудок на мгновение скручивает от нестерпимого холодного ужаса. Вдруг меня и вправду прокляли? Касался ли меня кто-нибудь? Нет, голыми руками никто, только в перчатках. А если незаметно?
– Мы пока ничего окончательно не решили.
Директриса роется в бумагах на столе, завуч наливает кофе.
– Я могу хотя бы посещать занятия?
Не хотелось бы, конечно, ночевать одному в пустом родительском доме, а тем более – вламываться к кому-нибудь из братцев, но что поделать. Все что угодно, лишь бы жизнь моя шла как идет.
– Отправляйтесь в комнату и соберите вещи. Будем считать, что вы на больничном.
– Но только пока я не предоставлю медицинское заключение?
Молчат. Потоптавшись возле кресла и так и не дождавшись ответа, я выхожу в коридор.

Можете мне особо не сочувствовать, потому что на самом деле я убийца – в четырнадцать лет убил одну девчонку. Лила была моим лучшим другом, я ее любил и убил все равно. Мало что помню, все как в тумане. Когда Филип и Баррон нашли меня, я стоял над телом и криво улыбался, руки по локоть в крови. Отчетливо помню лишь, как смотрел на Лилу и радовался, будто мне что-то удачно сошло с рук. И еще голова кружилась.
Об этом никто не знает, кроме моей семьи. Ну и меня, конечно же.
Но таким я быть не хочу. Поэтому в Веллингфорде прикидываюсь и вру изо всех сил, а постоянно притворяться очень трудно. Никогда, к примеру, я не слушаю музыку, которая мне нравится, только ту, которая должна нравиться. И девушку бывшую пытался убедить, что я – вовсе не я, а тот, кем она меня хочет видеть. В компаниях я обычно держусь особняком и вычисляю, как бы всех половчее рассмешить. Только это у меня и выходит хорошо – врать и прикидываться.
Говорю же, грехов на моей совести немало.

Шлепаю босыми ногами обратно к общежитию через залитый солнцем двор, все еще кутаясь в колючее одеяло. При моем появлении сосед по комнате удивленно вздрагивает. Он как раз галстук завязывал. Рубашка вся мятая.
– Я в порядке, если тебе вдруг интересно, – бросаю устало.
Сэм помешан на научной фантастике и ужастиках, поэтому вся комната у нас увешана мрачными плакатами и резиновыми масками лупоглазых пришельцев. Родители надеются запихнуть сына в Массачусетский технологический институт, а потом пристроить в какую-нибудь фармацевтическую контору покруче. Сэму такая перспектива не очень нравится, но они об этом и не подозревают. Даром что он здоровый как медведь и только про кровищу и болтает – отстаивать свою точку зрения не умеет совсем. Мы вроде как друзья. Во всяком случае, мне приятно так думать. Компании у нас разные, и «дружить» поэтому легче.
– На самом деле я… Да какая разница. Умирать пока не планирую.
Сэм с улыбкой натягивает форменные веллингфордовские перчатки.
– Хорошо, что ты голым не спишь.
Фыркнув, падаю на койку. Жалобно скрипят пружины. На подушке свеженький конверт с шифром: это какой-то девятиклассник ставит пятьдесят баксов на победу Виктории Кварони в конкурсе талантов. Шансы ничтожные. Кстати, пока меня нет, кто будет вести дела и выплачивать выигрыши?
– Ты точно в порядке? – интересуется Сэм, легонько пиная ножку кровати.
Киваю. Надо бы рассказать о своем отъезде. Счастливчик, скоро вся комната будет в его распоряжении. Но что-то пока не хочется окончательно расставаться с призрачными остатками нормальности.
– Устал просто.
Нацепив рюкзак, Сэм хватается за ручку двери.
– Пока, шизик.
Машу в ответ перевязанной рукой, и тут меня осеняет.
– Эй, постой-ка.
Сэм оборачивается.
– Я тут подумал… Если придется уехать, ставки принимать сможешь?
Не надо бы его просить. Мало того что пришлось признаться, что практически отчислили, так еще буду в долгу. Но уж очень хорошо у меня тут все устроено, бросать – не дело.
Сэм задумался.
– Да ладно, забудь. Считай, что ничего…
– А мне доля полагается?
– Двадцать пять процентов. Ровно четверть. Но тогда будешь не только деньги собирать.
– Пойдет, – он медленно кивает.
– Ну и чу2дно, в тебе я уверен на все сто.
– Лестью ты чего хочешь добьешься. Только с крыши она слезть не поможет.
– Ну-ну.
Со вздохом сползаю с кровати и достаю из комода чистые форменные брюки. Черная ткань ужасно колется.
– А чего это ты вдруг уезжаешь? Не отчисляют ведь?
Отворачиваюсь, натягивая штаны, но голос подделать трудно:
– Нет. Вообще-то, не знаю. Давай-ка расскажу, что делать.
– Ну и?
– Возьми записную книжку. Там имена, цифры – короче, все. Заноси туда ставки.
Влезаю на стул, чтобы добраться до верхней полки шкафа. Там наверху, за дверцей, прилеплен скотчем блокнот. Отдираю. А вот и еще один, с десятого класса. Тогда мои дела как раз пошли в гору, пришлось начать все записывать. А раньше работал по памяти. Отличная у меня память на самом деле, хоть и не фотографическая.
– Вот.
– Пожалуй, справлюсь.
Сэм ухмыляется. Он явно удивлен тем, что у меня тут тайник. Потом листает записную книжку. Там все ставки с начала одиннадцатого класса, все расчеты. Что будет с мышью из Стэнтон-Холла: зашибет ее колотушкой Кевин Браун, или сработает мышеловка профессора Мильтона, или ее поймает Чайават Тервейл (гуманно, на листик салата). Ставят все больше на колотушку. Кто получит главную роль в «Пиппине»: Аманда, Шэрон или Кортни, не перехватит ли роль новенькая из массовки. В итоге победила Кортни, они до сих пор репетируют. Сколько раз в неделю нас будут пичкать в столовой «ореховым печеньем» без орехов.
Настоящие букмекеры, чтобы заработать, сразу вычитают свой процент из суммы ставки. Ну, к примеру, кто-нибудь ставит пять долларов, а из них пятьдесят центов уже идут букмекеру. Поэтому ему все равно, кто выиграл, лишь бы расчеты сходились и неудачных ставок хватало на выплаты победителям. Я не всегда так работаю. В Веллингфорде вечно ставят на всякую ерунду, иногда совершенно невозможную, – денег-то у учеников куры не клюют. Так что я временами работаю по всем правилам, как в конторе, а временами ничего не высчитываю и просто надеюсь прикарманить денежки. Пожалуй, я тоже в своем роде азартный игрок. Ну да, так оно и есть.
– И не забудь, только наличные. Никаких кредиток или часов.
Сэм закатывает глаза.
– Они что думают, у тебя тут касса с терминалом для банковских карт?
– Да нет, обычно просят взять карточку и купить что-нибудь в счет долга. Не бери. Получится, ты ее украл. А им того и надо – родителям мозги запудрить.
Сэм медлит, но в конце концов соглашается.
– Ну и лады. На столе новый конверт. Не забудь все записать.
Я к нему излишне цепляюсь, но нельзя же прямо сказать, что мне позарез нужны деньги. В Веллингфорде беднякам не место. Я тут единственный одиннадцатиклассник без машины, например.
Забираю блокнот, лезу обратно на стул, чтоб приклеить его на место, и тут раздается громкий стук, от которого я чуть не падаю. Дверь распахивается, входит наш комендант Валерио. И замирает как вкопанный, словно я в петлю лезу у него на глазах. Спрыгиваю со стула.
– Я тут как раз…
– Спасибо, что сумку достал, – приходит на помощь Сэм.
– Сэмюэль Ю, для завтрака поздновато, а вот занятия уже начались.
– Ставлю пять баксов – вы правы, – выпаливает сосед и по-идиотски мне ухмыляется.
При желании я мог бы легко обвести его вокруг пальца. Вот именно так – попросил бы о помощи, предложил долю и обобрал как липку. Мог бы, но не буду. Нет, правда не буду.
Дверь за Сэмом захлопывается, Валерио поворачивается ко мне:
– Ваш брат сможет подъехать только завтра утром. Так что отправляйтесь пока на уроки. А где вы сегодня будете ночевать, мы еще не решили.
– Можете к кровати меня привязать.
Ему, судя по всему, совсем не смешно.

Еще в детстве мама рассказала мне про проклятия и мастеров и научила мошенничать. Она сама мастер, поэтому легко всего добивается, а мошенничает, чтобы это сошло ей с рук. Я не умею, как она, заставить полюбить или возненавидеть, или, как Филип, обратить силу удара против нападающего, или, как Баррон, забрать чью-то удачу. А вот обманывать я научился отлично.
С проклятиями не сложилось, зато обдурю хоть кого. Простачка, которого я наметил в жертву, нужно хорошо изучить (тоже мамина наука), знать его лучше, чем он сам себя знает. Только так и можно кого-нибудь нагреть, с магией или без.
Сначала втираешься в доверие, очаровываешь. Жертва должна считать себя намного умнее. А потом предлагаешь ставку. Еще лучше, если предложит твой партнер. Но простачок сперва обязательно что-то получает. Мы это называем «приманка». Деньги уже есть, можно в любой момент развернуться и уйти, и он расслабляется. Тогда ставки повышаются. Сильно повышаются. У мамы всегда выходит гладко – мастер эмоций кого угодно заставит себе доверять. Но и ей нужно тщательно следовать схеме, чтобы позже, по зрелом размышлении, ее не вычислили. В конце срываешь куш и делаешь ноги.
Хороший мошенник должен быть умнее всех, не упустить ни одной мелочи и твердо верить, что все сойдет с рук. Только тогда он и вправду хороший мошенник.
Обманывать людей при каждом удобном случае, конечно же, плохо. Увы, я не всегда могу сдержаться. Зато, в отличие от мамочки, хотя бы самому себе не вру.

Глава вторая

Второпях натягиваю форму и бегу со всех ног на французский. Завтрак уже давно кончился. Достаю и раскладываю учебники, пока Сэди Флорес, ведущая школьного канала, сквозь помехи на старом телике рассказывает, что клуб латинского языка продает печенье (копят деньги на постройку грота в парке), а регбисты соберутся сегодня в спортзале.
С трудом высиживаю уроки, на истории не выдерживаю и засыпаю. Пробуждение наступает внезапно. Весь рукав в слюне, а мистер Льюис ехидно интересуется:
– Мистер Шарп, когда именно запрет вступил в силу?
– В тысяча девятьсот двадцать девятом. Через девять лет после принятия сухого закона. Как раз перед финансовым обвалом, – мямлю я спросонья.
– Очень хорошо, – но моему ответу он явно не рад. – Сухой закон потом отменили, а запрет нет. Почему?
Вытираю рот. Голова раскалывается пуще прежнего.
– Потому что на черном рынке мастера все еще предлагают свои услуги?
В классе раздаются смешки, но мистер Льюис по-прежнему серьезен. Он показывает на исписанную мелом доску. Что-то там про экономические стимулы и торговое соглашение с Евросоюзом.
– Вы, мистер Шарп, во сне чем только не занимаетесь, но на моих уроках все-таки лучше не спать.
Его шутке смеются громче. Чтобы не заснуть до звонка, приходится время от времени тыкать себя ручкой.
Возвращаюсь в общежитие и падаю на кровать. Просыпаю час, отведенный на консультацию с учителями по проблемным предметам, физкультуру, встречу дискуссионного клуба. Нормальный ритм жизни сбился. Прихожу в себя только к ужину. Как бы теперь вернуться к привычному режиму?

Так я и представлял себе Веллингфорд, когда читал брошюру о школе, которую притащил Баррон. Газоны не такие зеленые, конечно, и кампус поменьше, зато библиотека впечатляющая и на ужин все являются в костюмах. В эту частную школу попадают по двум причинам: чтобы потом поступить в престижный университет либо потому что из бесплатной средней школы выгнали, и родителям пришлось раскошелиться, чтобы чадо не загремело в заведение для трудных подростков.
Веллингфорд пониже рангом, чем, к примеру, школа Чоут или академия Дирфилд в Массачусетсе, но меня взяли, даже несмотря на связь с семьей Захаровых. Баррон сказал, в школе у меня будет нормальная, упорядоченная жизнь, не как в нашей сумасшедшей семейке. И я очень старался. Здесь всем плевать, что я не мастер, наоборот, хоть где-то отсутствие способностей пригодилось. А я все равно лезу в неприятности, что за напасть! Ставки принимаю, когда нужны деньги, мухлюю.

Столовая обшита деревом, потолки сводчатые, поэтому тут всегда эхо. Стены увешаны портретами директоров. И основатель школы, конечно, тоже здесь, скалится на меня из своей позолоченной рамы. Полковник Веллингфорд погиб от проклятия как раз за год до принятия запрета.
Шагаю по истертым мраморным плитам на кухню. Голоса сливаются в неясный гул, от которого звенит в ушах. Хмурюсь. В перчатках потеют руки.
По привычке ищу взглядом Одри. Ее нет, а от привычки необходимо избавляться. На бывшую девушку нельзя обращать внимания. Причем ровно настолько, чтобы казаться безразличным, тут главное – не перегнуть палку. Переусердствуешь – она тут же обо всем догадается. Тем более сегодня, когда я совсем не в себе.
– Поздновато ты, ужин закончился, – кухарка на меня и не смотрит, вытирает стойку рукой в резиновой перчатке. Лет ей, наверное, не меньше, чем дедуле. Из-под колпака выбилась завитая прядь.
– Знаю, извините.
– Еду уже унесли. Все остыло, – она поднимает глаза.
– А я люблю холодное, – выдавливаю свою лучшую идиотскую улыбочку.
Женщина качает головой.
– Хорошо, когда аппетит есть, а то тощие такие. В журналах пишут, вы себя голодом морите, как девчонки.
– Ну, это не про меня.
В животе урчит, и она смеется.
– Ладно уж, иди садись, принесу тебе тарелку. И печенье возьми.
Теперь я в ее глазах бедный голодный мальчик.
Еда в Веллингфорде нормальная, не как в обычных школах. Печенье достаточно сладкое, и имбиря хватает. Спагетти чуть теплые, конечно, зато с мясом и томатным соусом. Подбираю с тарелки остатки кусочком хлеба, и тут к столу подходит Даника Вассерман.
– Можно присесть?
Смотрю на настенные часы.
– Скоро уже занятия.
Растрепанные темно-русые кудряшки забраны под деревянный обруч. На боку болтается холщовая сумка, пестрящая значками: «ЕМ ТОЛЬКО ТОФУ», «ДОЛОЙ ВТОРУЮ ПОПРАВКУ» и «У МАСТЕРОВ ТОЖЕ ЕСТЬ ПРАВА».
– Ты на дискуссионный клуб не пришел.
– Ну да.
Данику я избегаю с самого появления в Веллингфорде. Хамлю ей постоянно, хотя мне это совсем не нравится. А она еще и с Сэмом дружит, так что бегать от нее вдвойне сложно.
– Мама хочет с тобой поговорить. Утверждает, что ты на крышу неспроста полез – просил о помощи.
– Ну да, именно поэтому и кричал: «Помогите!» Развлекаюсь-то я обычно по-другому.
Даника раздраженно фыркает. Вассерманы – сооснователи правозащитной организации, которая пытается сделать работу мастеров снова легальной, ужесточив наказания за серьезные проклятия. По телевизору как-то показывали ее мамашу: сидя в своем кабинете (Принстон, кирпичный домик, цветущий садик и все такое прочее), она рассказывала, что, даже несмотря на запрет, на свадьбы и крещения всегда зовут мастера удачи. Говорила, что магия может быть полезной, а из-за запрета на легальное использование способностей появляются криминальные сообщества. Призналась, что сама мастер. Ничего такую речь толкнула. Очень опасную речь.
– Мама все время общается с мастерами. Занимается проблемами, с которыми сталкиваются их дети.
– Да знаю, знаю. Послушай, Даника, я и в прошлом году в ваш клуб «Сглаз» не вступил, и сейчас впутываться не хочу. Я не мастер, и мне плевать, мастер ли ты. Хочешь кого-нибудь завербовать или спасти – поищи в другом месте. С твоей матерью я тоже встречаться не собираюсь.
Она не уходит.
– Я не мастер, совсем нет. Просто хочу…
– Да какая разница? Сказал же, мне плевать.
– Плевать, что в Южной Корее на мастеров охотятся, будто на животных, и расстреливают? Что здесь, в Штатах, законодательно их фактически вынуждают работать на преступные синдикаты? Тебе на все это плевать?
– Да, плевать.
В дверях столовой появляется Валерио. Даника поспешно удаляется. Конечно, зачем рисковать – еще выговор вкатают за прогул. По пути она оборачивается и смотрит на меня разочарованно и одновременно озабоченно. Гадко получилось.
Запихиваю в рот последний кусок и встаю.
– Мои поздравления, мистер Шарп, сегодня вы спите в своей комнате.
Киваю, жуя. Может, все-таки оставят в школе, если эта ночь пройдет спокойно?
– Учтите, пес завуча сторожит в коридоре. Решите прогуляться среди ночи – поднимет лай. Так что не высовывайтесь подобру-поздорову, в туалет в том числе. Понятно?
Я сглатываю.
– Да, сэр.
– Идите к себе и делайте уроки.
– Конечно. Уже иду. Спасибо, сэр.
Обычно я всегда возвращаюсь из столовой в компании, а сейчас иду в общежитие один. На деревьях набухли почки, на фоне закатного неба иногда проносятся летучие мыши, пахнет свежескошенной травой и дымом. Где-то жгут гнилые листья, оставшиеся с зимы.
Сэм склонился над столом и выводит какие-то каракули в тетради по физике, кажется. Наушники нацепил, сидит своей медвежьей спиной к двери и даже не оборачивается, когда я шлепаюсь на кровать. Обычно нам домашки задают часа на три, а на самостоятельную работу выделяют только два, так что, если не хочешь вечером оказаться в пролете, приходится усиленно зубрить. Вряд ли Сэму задали по физике нарисовать большеглазую зомби-девицу, которая откусывает голову Джеймсу Пейджу, одному подонку из двенадцатого класса. А было бы здорово, я бы такого физика зауважал.
Достаю из рюкзака учебники и принимаюсь за тригонометрию. Карандаш бессмысленно скользит по бумаге, ничего путного из урока не помню. Лучше почитаю мифологию – что-нибудь про Олимп и очередные перипетии в их сумасшедшей древнегреческой семейке. Гера дурит мозги беременной подружке мужа, Семеле, и та уговаривает Зевса явиться ей во всей красе. Тот, конечно, знает, что этим убьет девчушку, но соглашается. Показывает дурочке небо в алмазах, а потом вырезает из обуглившегося тела младенца Диониса и зашивает в собственное бедро. Неудивительно, что тот потом всю жизнь пил не просыхая. Дочитываю до момента, когда маленького Диониса переодевают в девочку (чтобы от Геры уберечь, ага), и тут раздается стук в дверь.
– Что такое? – Сэм вынимает наушник и разворачивается на стуле.
В дверь просовывается Кайл.
– Тебя к телефону, – это он мне.
Наверное, пока не появились мобильники, студентам приходилось вечно откладывать четвертаки, чтобы звонить домой с телефона-автомата. Такие агрегаты висят в общежитиях на каждом этаже, их не снимают, несмотря на эпизодические ночные звонки разных психопатов. Иногда это старье оказывается полезным. В основном звонят родители, когда чадо на эсэмэски не отвечает, потому что мобильный разрядился. Или вот моя мама из тюрьмы.
Знакомая тяжесть черной телефонной трубки.
– Алло.
– Я просто тебя не узнаю! Ты в этой школе повредился умом. Зачем на крышу полез?
Вообще-то, маме не положено звонить из тюрьмы на телефон-автомат. Но она как-то ухитряется. Сначала звонит невестке, а Мора перенаправляет вызов мне или кому-нибудь еще – адвокату, Филипу, Баррону. А потом оплачивает счет. Разумеется, можно пользоваться сотовой связью, но мама твердо верит, что все разговоры по мобильнику прослушивает некая злобная правительственная организация, поэтому всегда использует телефон-автомат.
– Да все в порядке. Спасибо, что звонишь.
Снова вспоминаю, что утром приедет Филип. Вот бы он не явился и все спустили на тормозах. Да, мечтать не вредно.
– Спасибо, что звоню? Я твоя мать, я должна быть рядом! Как несправедливо, что приходится торчать здесь. Ты бы не разгуливал по крышам, если бы жил дома, с матерью. Я предупреждала судью, что так и будет, если меня запрут. Ну, не прямо так, конечно. Но все равно предупреждала.
Поговорить мама любит. Чаще всего я просто мычу ей в ответ, ни слова вставить не удается. Сейчас все наши разговоры такие. Она ведь далеко, не дотронется, не заставит плакать от отчаяния, только и может, что говорить. Магия эмоций – очень сильная магия.
– Послушай, езжай домой с Филипом. Наконец-то будешь среди своих, в безопасности.
Среди своих… Среди мастеров. Но я-то не мастер. Единственный в семье.
Стараюсь говорить тише:
– Мне грозит опасность?
– Конечно же нет. Не мели чушь. Я такое письмо чудесное получила от того графа. Он хочет отправиться со мной в круиз, когда выйду. Как думаешь? Поехали с нами, скажу, что ты мой помощник.
Улыбаюсь. От матери иногда мороз по коже, она искусно манипулирует людьми, но меня все равно любит.
– Ладно, мам.
– Правда? Милый, как замечательно! Такая несправедливость с этой тюрьмой. Как они могли отнять меня у детей, я ведь им сейчас нужна как никогда. Недавно говорила с адвокатами – они обещали все исправить. Написал бы письмо, вдруг поможет.
Не буду я ничего писать.
– Пора, мам. Сейчас время для самостоятельных занятий, мне не полагается по телефону болтать.
– Хочешь, поговорю с вашим комендантом? Как его зовут? Валери?
– Валерио.
– Только дай ему трубку. Я все объясню. Уверена, он поймет.
– Мне правда пора. Уроков задали кучу.
Она смеется. Могу поклясться, что слышу, как на том конце провода щелкает зажигалка, как мама глубоко затягивается, как тлеет сигарета.
– Да что с тобой? Со школой же покончено.
– Будет покончено, если не сделаю уроки.
– Милый, ты всегда все воспринимаешь слишком серьезно. В этом твоя проблема. Мой самый младшенький…
Прямо вижу, как она прислонилась к стене тюремного коридора и разглагольствует, размахивая руками.
– Пока, мам.
– Держись братьев. С ними ты в безопасности.
– Пока, мам, – повторяю я и кладу трубку. На сердце какая-то тяжесть.
Так и стою у телефона, пока не заканчивается время для подготовки домашних заданий и из комнат не выбегают ученики.
На полосатом диване устроились два одиннадцатиклассника-футболиста, Рауль Петак и Джереми Флетчер-Фиске, машут мне. Киваю в ответ и иду к автомату за большим стаканом кофе с шоколадом. Вообще-то, автоматы здесь для учителей, но мы постоянно пьем кофе, и всем плевать.
Сажусь на диван, Джереми корчит рожу:
– Гигишники наслали порчу?
– Да нет, мамочка твоя, – отвечаю я беззлобно. ГГ – это сокращение, какой-то длинный медицинский термин, который значит просто-напросто «мастер». Отсюда и гигишники.
– Ой, ладно тебе. Есть предложение. Сведи меня с кем-нибудь: надо поработать над девчонкой, хочу затащить ее в постель после выпускного. Я заплачу.
– Не знаю никого.
– Врешь. – Джереми смотрит на меня пренебрежительно, словно удивляется, что еще приходится эдакое ничтожество уламывать. Когда Флетчер-Фиске просит помочь, такие, как я, должны прыгать от радости. Мы же за этим только и нужны.
– Она обещала снять все амулеты – сама не прочь развлечься.
Сколько, интересно, он готов заплатить? Нет уж, все равно маловато будет, чтобы нарываться на неприятности.
– Извини, ничем не могу помочь.
Рауль достает из внутреннего кармана куртки конверт и сует мне.
– Слушайте, отстаньте! Говорю же: не могу, и все.
– Да нет. Я тут видел мышь. Уверен на все сто, она бежала к мышеловке – ну той, с клеем. Пятьдесят баксов на клей. Сегодня попадется.
Рауль ухмыляется и чиркает пальцем по горлу. Джереми недоволен. Думал еще меня потрясти, но разговор уже ушел в другую сторону.
Запихиваю конверт в карман. Надо бы реагировать спокойнее.
– Надеюсь, нет. Очень уж полезная для бизнеса мышь. Пусть еще побегает.
Вечером напомню Сэму записать эту ставку. Пусть тренируется.
– Ага, тебе лишь бы денежки наши прикарманить, – улыбается Рауль.
Пожимаю плечами. А что тут скажешь?
– Спорим, отгрызет себе лапку и слиняет. Она настоящий боец, – встревает Джереми.
– Так и поставь, – откликается Рауль. – Ну что?
– Денег не взял.
И Джереми нарочито клоунским жестом выворачивает карманы брюк.
– А я одолжу, – смеется его приятель.
Кофе слишком горячий, обжигает мне рот. Как же противно с этими двумя разговаривать.
– Если будешь ставить – Сэм примет.
Футболисты замолкают и пялятся на моего соседа. Тот сидит неподалеку и что-то вычерчивает на миллиметровке. За тем же столом Джилл Пирсон-Уайт кидает игральные кости и торжествующе воздевает кулак.
– И ты ему наши деньги доверишь? – интересуется Рауль.
– Вы доверяете мне, а я доверяю ему.
– Доверяем? Прошлой ночью ты тут просто какой-то «Полет над гнездом кукушки» устроил. – Девчонка Джереми изучает драматургию, вот он и нахватался названий фильмов. – А теперь уезжаешь?
Как же я устал! Поспал днем и кофе выпил, но все без толку. Еще и объясняй всем подряд про хождение во сне. И никто не верит.
– Это мое личное дело, – бурчу я, а потом дотрагиваюсь до торчащего из кармана конверта, – а вот это профессиональное.

Лежу и пялюсь в потолок. Надеюсь, кофе поможет. Если и сегодня буду ходить во сне – выкинут из школы насовсем, поэтому спать нельзя ни в коем случае. Слышно, как в коридоре возится собака, царапает когтями по паркету, устраивается поудобнее и ложится под дверью.
Интересно, как дела у Филипа? Он мне ни разу в глаза не посмотрел с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. Не то что Баррон. И с сыном своим никогда не разрешал играть. А теперь придется торчать в его доме, пока не вернусь в Веллингфорд.
– Эй, – Сэм тоже не спит, – на тебя смотреть страшно. Лежишь и таращишься в потолок, как мертвый. Не моргаешь даже.
– Моргаю. Просто не хочу засыпать, – стараюсь говорить тихо.
Сэм, шурша простыней, переворачивается набок.
– А чего так? Боишься, что…
– Ага.
– Ясно.
Хорошо, что выражение лица в темноте не разглядеть.
– Представь, что ты сделал нечто ужасное, такое, что боишься смотреть в глаза тем, кто об этом знает…
Я почти шепчу. Сэм меня, может, и не слышит вовсе. Зачем я вообще начал, тем более сейчас? Никогда ни с кем об этом не говорил.
– Так ты правда хотел спрыгнуть с крыши?
Черт, да сколько можно об этом!
– Нет, не хотел, честно.
Лежит сейчас, небось, и думает, чего бы такого сказать. Кто меня тянул за язык?
– Ну хорошо, сделал я что-то ужасное. А зачем?
– А ты и сам не знаешь.
– Глупость какая-то. Как я могу не знать?
Наш разговор, наверное, похож на одну из его настолок. Вы на перекрестке. Маленькая извилистая тропинка ведет к горам, а большая – к городу. По какой отправитесь? Словно я персонаж, за которого он играет, но правила больно дурацкие.
– Не знаешь, и все тут. В том-то и дело. Не веришь, что вообще на такое способен, но сделал.
Мне правила тоже не нравятся.
Сэм усаживается на постели.
– С этого, думаю, и следует начинать. Должен быть мотив. Если не узнаешь, зачем сделал, наверняка сделаешь снова.
По-прежнему пялюсь в потолок. Почему же я так устал?
– Как сложно быть хорошим человеком, когда точно знаешь, что ты плохой.
– Иногда я совершенно не понимаю, врешь ты или нет.
– А я никогда не вру, – опять соврал я.

Всю ночь не спал, поэтому утром торможу по-страшному. Только холодный душ и спасает – после него я даже в состоянии одеться и встретить Валерио. Он вроде выдохнул: я живой и к тому же никуда из комнаты не делся. С ним Филип – дорогущие зеркальные солнечные очки подняты на лоб, темные волосы прилизаны, на запястье золотые часы, на загорелом лице белоснежная улыбка.
– Мистер Шарп, совет попечителей школы проконсультировался с юристами. Если вы хотите вернуться к занятиям, необходима справка от терапевта. Доктор должен подтвердить, что хождение во сне не повторится. Все ясно?
Я уже открыл было рот, чтобы сказать: «Да, ясно», но брат, по-прежнему улыбаясь, кладет мне на плечо руку в перчатке.
– Готов?
Отрицательно мотаю головой и киваю на комнату. Сумки не собраны, везде валяются учебники, кровать не застелена. А брат мог бы и поинтересоваться моим здоровьем. Все-таки я чуть с крыши не упал. Явно же что-то не так.
– Помочь?
Интересно, заметил ли Валерио, какой у Филипа напряженный голос. В нашей семье считают: нельзя показывать простачкам уязвимые места. А простачки – это все, кто не из нашей семьи.
– Да нет, порядок.
Достаю из шкафа холщовую сумку.
Филип поворачивается к коменданту:
– Спасибо большое, что позаботились о брате.
Валерио, похоже, дара речи лишился от удивления. «Позаботились» – не совсем точное слово, всего-то позвонили пожарным, чтобы меня сняли с крыши.
– Для нас это было…
– Самое главное, он не пострадал.
Закатываю глаза и принимаюсь запихивать в сумку грязную одежду, iPod, книги, учебники, маленькую стеклянную статуэтку кошки, флешку со всеми школьными работами. Слушать даже не буду, о чем они там треплются. Всего пара дней. Я справлюсь.
По дороге к машине Филип оборачивается ко мне:
– Что же ты ведешь себя как идиот?
Пожимаю плечами. Все-таки ему удалось меня зацепить.
– Думал, я уже это все перерос.
Брат достает брелок с ключами и снимает «мерседес» с сигнализации. На пассажирском сиденье бардак, я сметаю стаканчики из-под кофе на пол, прямо на валяющиеся там мятые и грязные дорожные карты с MapQuest.
– Ты, надеюсь, хождение во сне имеешь в виду. Потому что, перерос или не перерос, идиотом ты так и остался.

Глава третья

Гоняю по тарелке брюссельскую капусту. Напротив в детском креслице плачет маленький племянник, и Мора дает ему какую-то пластиковую штуку погрызть. У жены Филипа синяки под глазами. Всего двадцать один, а на вид как старуха.
– Одеяла на диване в кабинете.
На столе разбросаны какие-то бумажки, шкафы заляпаны жирными пятнами. Мне хочется сказать Море, чтобы не волновалась, я сам все сделаю, у нее и так забот хватает. Но вместо этого говорю: «Спасибо». Одеяла-то уже постелены. Лучше просто поблагодарить и не связываться с Филипом. И вообще держать язык за зубами. В кухне, к примеру, жарко, почти дышать нечем, но я молчу. Прямо как на тех каникулах, когда духовку не выключали весь день – готовили индейку. Папа еще сидел за столом и курил длинные тонкие сигариллы, от них пальцы делались желтыми. Я иногда их покупаю и жгу в пепельнице, если скучаю по нему особенно сильно.
А вот сейчас я скучаю по Веллингфорду и тому отличному парню, которым так ловко прикидывался.
– Завтра приезжает дед. Хочет, чтобы ты помог ему с уборкой в старом доме. Говорит, это для мамы – она же скоро выйдет.
– Не думаю, что ей понравится. Она не любит, когда роются в ее вещах.
– Деду скажи, – вздыхает Филип.
– И я не хочу туда ехать.
Речь о большом старом доме, где мы росли. Он под самую крышу забит всякой всячиной. Родители каждое лето колесили по стране, мошенничая напропалую, и не пропускали ни одной гаражной распродажи. Мы обычно в это время жили у дедушки в Сосновых Пустошах. Когда умер отец, в доме скопилось столько хлама, что в комнатах, чтобы пройти, приходилось прокладывать туннели.
– Ну и не едь.
Может, хоть сейчас посмотрит в глаза? Но нет, уставился на воротник моей рубашки.
– Мама в состоянии о себе позаботиться. Она такая. Я вообще не уверен, что после освобождения она вернется на нашу свалку.
С самого суда Филип с мамой не в ладах. Брат – мастер физической силы, может кончиком мизинца сломать кому-нибудь ногу. Тогда мать принудила его надавить на свидетелей, и вряд ли он ее простил. К тому же отдача получилась довольно болезненной.
Вздыхаю. А куда, спрашивается, мне еще деваться, если не к деду? Сильно сомневаюсь, что Филип разрешит остаться у них.
– Скажи, что я буду на него батрачить самое большее неделю, только пока в школу обратно не возьмут.
– Сам и скажи.
Мора скрещивает на груди руки без перчаток. Так странно. Словно она голая. Мать запрещала их дома носить, говорила: в семье все должны друг другу доверять. Филип, наверное, того же мнения.
Мора – моя невестка, но не кровная родственница. Поэтому смотреть на ее голые руки очень непривычно. Я с усилием перевожу взгляд на худые ключицы.
– Пускай не заставляет тебя ехать в тот странный дом, – говорит она.
– Мы все там когда-то жили, между прочим! – Филип достает пиво из холодильника. – К тому же я и не заставляю.
Он открывает бутылку, делает большой глоток и расстегивает воротник белой рубашки. На шее у него словно ожерелье из длинных шрамов. Это его хозяин вырезал, а потом насыпал в раны золу. Символ того, что Филип как бы умер для прежней жизни. Теперь вокруг его горла словно обвился червяк. У всех криминальных мастеров, мелких сошек, такие шрамы. Как русская братва – те розы выкалывают на груди, или якудза, которые за каждый проведенный в тюрьме год зашивают в пенис по жемчужине. Шрамы у Филипа появились три года назад. Теперь все вздрагивают, когда он расстегивает рубашку.
Но я не вздрагиваю.
В тридцатые годы на Восточном Побережье власть захватили шесть семей мастеров: Нономура, Голдблюмы, Вольпы, Райсы, Бреннаны, Захаровы. Они и по сей день контролируют все – начиная с дешевых поддельных амулетов, которые в супермаркетах продают вместе с зажигалками, и предсказателей Таро из торговых центров (за двадцатку у них можно купить небольшое проклятие) и заканчивая наемными громилами и убийцами. Но их услуги немногие могут себе позволить. Да надо еще знать, кому именно платить. Моему брату, к примеру. Или дедушке, но он отошел от дел.
Мора отворачивается и мечтательно смотрит в окно на засохший газон.
– Слышите музыку? Там, на улице.
Филип предостерегающе смотрит на меня.
– Кассель не прочь пожить в старом доме. Мора, нет никакой музыки. Нет, и все тут. Слышишь?
Она убирает тарелки и тихонько мурлычет себе под нос.
– Ты в порядке?
– В порядке. Просто устала. Она очень устает, – отвечает вместо жены Филип.
– Ну, я пошел домашку делать.
Все молчат, и я отправляюсь наверх, в кабинет. Диван застелен, сбоку лежат одеяла, как и обещала Мора. Белье свежее и пахнет порошком. Сажусь в кожаное кресло и включаю компьютер. Загорается монитор. На рабочем столе в беспорядке разбросаны папки. Открываю почту. А там письмо от Одри.
Жму на ссылку так быстро, что открывается сразу два окна. «Волнуюсь за тебя». И все. Даже не подписалась.
С Одри мы познакомились в начале девятого класса. В обед она обычно сидела со стаканом кофе на бетонной ограде около парковки и читала что-нибудь из Танит Ли, такие старые книжки в бумажных обложках. Например, «Не кусайте солнце». Эту я тоже читал – у Лилы в свое время одалживал. И сказал тогда Одри, что «Сабелла» лучше.
– Потому что ты романтик. С парнями всегда так. Нет, правда. А девчонки – прагматики.
– Ну нет.
Уже потом, когда мы начали встречаться, мне временами казалось, что она права.
Ответ сочиняю почти двадцать минут: «Эту неделю дома. Телик буду сутками смотреть». На вид вроде вполне безобидно, хотя сочинять пришлось долго. Наконец, отсылаю с тяжелым вздохом. Глупо, как же все глупо.
Кроме обычного спама на почте куча писем со ссылками: кто-то уже выложил на YouTube видео со мной на верхушке Смит-Холла. И пара сообщений от учителей с домашними заданиями на неделю. Ну и ладно, значит, все-таки не собираются выгонять из школы, несмотря на безобразие на крыше. Надо бы вчерашнюю работу доделать, но сперва займусь другими делами. Необходимо убедить веллингфордовское начальство в моей благонадежности. Google выдает список терапевтов – специалистов по сну. Двое из них, судя по адресам, в часе езды отсюда. Распечатываю данные и сохраняю картинки с логотипами контор на флешке. Неплохо для начала. Ясное дело, ни один врач не подпишет нужную мне справку – зачем рисковать репутацией. Но можно ведь и по-другому все обстряпать.
Я в ударе. Попробуем-ка заодно натянуть нос деду! Звоню Баррону на мобильный. Тот отвечает после второго гудка запыхавшимся голосом.
– Алло.
– Занят?
– Для братца – любителя крыш найду минутку. Что с тобой случилось?
– Увидел странный сон, а потом проснулся на крыше. Ерунда полная, но теперь придется торчать у Филипа, пока до директрисы не дойдет, что я вменяемый.
Вздыхаю. В детстве мы с Барроном не ладили, а теперь из всех родственников я только с ним и могу нормально поговорить.
– Филип на тебя наезжает?
– Скажем так, если зависну здесь подольше – и правда руки на себя наложу.
– Главное, ты в порядке.
Тон у него, конечно, покровительственный, но все равно приятно.
– А можно к тебе?
Баррон изучает юриспруденцию в Принстоне. Смешно, если вдуматься, ведь он неисправимый лгун. Постоянно забывает, что именно наврал, но свято верит в свои россказни. Так что иногда и сам начинаешь сомневаться. В суде наверняка сразу начнет выдумывать какие-нибудь немыслимые байки про клиента.
– Надо соседку по комнате спросить. Она встречается с послом, все время в Нью-Йорк мотается на представительской машине. Не знаю, согласится ли.
Типичное вранье.
– Если она все время в отъезде, может, и ничего. Я найду, где голову приткнуть. На автобусной остановке переночую в крайнем случае.
Давлю как могу.
– А почему не хочешь пожить у Филипа?
– Он сдал меня деду, а тот хочет с моей помощью разгрести бардак в старом доме. Филип прямо не сказал, но ему не терпится меня сплавить.
– Глупости. Не будь параноиком.
Вот Баррона он бы охотно пригласил.
Когда мне было семь, а Филипу тринадцать, я часто представлял, что мы с ним супергерои. Брат вроде как был Бэтменом, я – Робином или еще кем-нибудь второстепенным. Мне нравилось воображать, как он меня спасает из беды. Например, старая песочница превращалась в гигантские песочные часы, и меня могло засыпать насмерть, а в дырявом детском бассейне подстерегали акулы. Я всегда звал Филипа на помощь, но в конце концов вместо него являлся десятилетний Баррон. Вот он-то с Филипом дружил. Уже тогда доделывал то, на что у брата времени не хватало. Например, со мной возился. Почти все детство я страшно завидовал Баррону и хотел очутиться на его месте, злился. А потом понял, что мне никогда им не стать.
– Может, хотя бы на пару дней?
– Ладно-ладно, – но это он несерьезно, опять увертки. – А что за странный сон? От которого ты на крышу полез?
Фыркаю.
– Кошка украла язык, хотел его вернуть.
Брат смеется.
– Ну и бардак у тебя в голове, пацан. В следующий раз пускай забирает язык насовсем.
Ненавижу это слово – «пацан», но спорить смысла нет.
Прощаюсь и ставлю трубку на зарядку. Отправляю по почте домашку.
Мора заходит в кабинет, а я как раз шарю по папкам на рабочем столе у Филипа. Куча картинок с обнаженными девицами: лежа на спине, они стягивают длинные бархатные перчатки, трогают грудь голыми руками. Изображение парня с бриллиантовой подвеской и в идиотских шароварах, видимо, случайно сюда затесалось. Скука, в общем-то, никакого криминала.
– Держи, – Мора протягивает кружку и две таблетки. Судя по запаху, это чай с мятой. Взгляд у нее блуждает. – Филип просил тебе отнести.
– А что это?
– Поможет заснуть.
Глотаю пилюли и залпом выпиваю чай.
– И чего вы не поделили? Он сам не свой, когда ты приезжаешь.
– Да ничего.
Не буду объяснять, ведь Мора мне нравится. Не рассказывать же ей, что Филипу не по себе, когда я рядом с его сыном. Из-за Лилы. Он же видел тогда мое лицо, помогал прятать тело. Я бы на его месте тоже нервничал.

Просыпаюсь среди ночи. Очень надо в туалет. Голова словно набита ватой. Шатаясь, бреду по коридору. Кажется, внизу кто-то разговаривает. Справляю нужду, собираюсь нажать на слив, но внезапно останавливаюсь.
– Ты что здесь делаешь? – это голос Филипа.
– Приехал сразу, как узнал.
Деда ни с кем не перепутаешь. Он живет в Карни, это тоже в Сосновых Пустошах. То ли там подцепил легкий акцент, то ли что-то из старых времен прорывается. Его городок – натуральное кладбище, не дома – могилы. Практически все жители – мастера, в основном старше шестидесяти. Приезжают туда умирать.
– Мы о нем позаботимся.
Я не ослышался – Баррон? А почему мне не сказал, что приедет? Они с Филипом вечно секретничают. Мама всегда говорила, это потому, что я самый младший. Но наверняка не поэтому. Я ведь не мастер – вот почему. Дедушке тоже в голову не пришло позвать меня на это семейное собрание.
Член семьи, но все равно чужой. И убийца вдобавок, а это усугубляет ситуацию. Странное дело – почему? Хоть на преступление оказался способен.
– За пацаном надо присматривать. Пускай займется чем-нибудь, – это дед.
– Отдохнуть ему надо, – отзывается Баррон. – Мы же не знаем толком, что случилось. А если у кого-то на него зуб? Если Захаров пронюхал про свою дочь? Он же до сих пор разыскивает Лилу.
От этих слов у меня волосы встают дыбом.
Фырканье. Филип? Нет, дедушка:
– И что? Вы вдвоем, парочка клоунов, будете его охранять?
– До сих пор же охраняли, – парирует Филип.
Подхожу ближе к лестнице и останавливаюсь возле перил, как раз над гостиной. Родственнички, наверное, на кухне заседают – очень уж хорошо слышно. Вот сейчас спущусь вниз и все им выскажу, пускай считаются со мной.
– Лучше бы о жене побеспокоился. Думаешь, я не вижу? И тебе не следует над ней работать.
Я уже почти опустил ногу на ступеньку, но тут останавливаюсь. «Над ней работать»?
– Мору не впутывай. Она тебе никогда не нравилась.
– Отлично. Что в твоей семье происходит – не моего ума дело. Только мне кажется, у тебя и помимо этого забот хватает. Но ты доиграешься.
– Он не хочет с тобой ехать.
Очень странно. Либо Филип злится, что дед командует, либо Баррон его уговорил меня оставить.
– А если Кассель и правда хотел спрыгнуть с крыши? Подумай, ему многое пришлось пережить, – не унимается дед.
– Да не стал бы он, – встревает Баррон. – Он в этой своей школе старается изо всех сил не высовываться. Пацану просто нужно отдохнуть.
Открывается дверь спальни, и в коридор выходит Мора. Фланелевый халат чуть распахнулся, виден край трусиков. Она сонно моргает и, кажется, совсем не удивлена, что я тут стою.
– Что-то мне послышалось снизу. Кто там?
Пожимаю плечами. Сердце колотится как бешеное, и только через мгновение до меня доходит: ничего предосудительного я не делаю.
– Тоже услышал голоса.
Такая худенькая. Вместо ключиц как будто лезвия под кожей.
– Музыка сегодня громкая. Боюсь ребенка не услышать.
– Не волнуйся. Наверное, спит как… как младенец.
Улыбаюсь, хоть шутка и не очень. В темноте Мора выглядит непривычно. У меня мурашки по коже.
Она усаживается рядом со мной на ковер, поправляет халат и свешивает ноги между балясинами. Можно легко пересчитать выпирающие под фланелью позвонки.
– Я ухожу от Филипа.
Что он сделал с женой? Мора наверняка не знает, что над ней поработал мастер. Если заклятие любовное, то со временем оно изнашивается. Правда, иногда требуется не меньше полугода. Интересно знать, не навещала ли она маму в тюрьме? Спросить или лучше не надо? Мама не имеет права снимать перчатки, но ведь можно всегда проделать маленькую дырочку и на прощание коснуться собеседника.
– Я не знал.
– Совсем скоро. Но это секрет. Никому не скажешь?
Быстро киваю.
– А почему ты не внизу с остальными?
Пожимаю плечами:
– Младших братьев редко берут в игру.
На кухне полным ходом идет совещание. Слов не разобрать. Я болтаю не затыкаясь: не хочу, чтоб Мора услышала, что они говорят про нее.
– Врать ты совсем не умеешь. Филип умеет, а ты нет.
– Да ну? – оскорбленно вскидываюсь. – Я превосходно умею врать. Кого хочешь за пояс заткну.
– Врешь, – она улыбается. – А почему тебя назвали Кассель?
Сразила наповал.
– Мама любит странные имена. Папа хотел, чтобы первенца назвали в честь него – Филип. Зато уж потом она оттянулась на мне и Барроне. А Филипа, кстати, хотела назвать Джаспером.
– Ничего себе, – закатывает глаза Мора. – А может, в честь предков? Семейные традиции?
– Черт знает. Тут все покрыто мраком. Папа был светлокожий блондин, фамилию Шарп наверняка придумал, когда документы подделывал. А насчет мамы – дедуля утверждает, что его отец был индийским махараджей и продавал калькуттские снадобья в Америку. Может, и правда. Его фамилия Сингер, возможно, произошла от индийского «сингх».
– Он как-то рассказывал, что один из ваших предков был беглым рабом.
Интересно, а про Филипа Мора что думала, когда выходила замуж? В поездах со мной иногда кто-нибудь заговаривает на непонятном языке. Как будто с такой внешностью я их должен понимать. А я никогда не понимаю и расстраиваюсь.
– Ага. Но про махараджу лучше. Есть еще байка, что мы из ирокезов.
Мора смеется, и довольно громко. Интересно, услышали нас там, внизу? Но тон голосов не меняется.
– А он был мастером? Филип не любит об этом говорить.
– Прадедушка Сингер? Не знаю.
Наверняка Мора в курсе, что дед – мастер смерти. У него же на левой руке почерневшие культи вместо пальцев. Магия вызывает отдачу. Если ты мастер смерти – колдовство убивает часть тебя. Если повезет – палец, к примеру, отсыхает, а иногда легкое или сердце. Каждое проклятие работает над мастером. Так дедушка говорит.
– А ты всегда знал, что не можешь колдовать? Мама знала с самого начала?
– Нет. Она боялась, что в детстве мы случайно над кем-нибудь поработаем. Не торопила, говорила: все придет со временем.
Вспоминаю, как мама с первого взгляда вычисляла простачка, как учила нас мошенничать, и почти скучаю по ней.
– Я обычно воображал себя мастером. Однажды мне даже показалось, что я превратил муравья в соломинку, но Баррон сказал, что нарочно меня разыграл.
– Трансформация? – Мора улыбается, но как-то отстраненно.
– Если уж мечтать, так на полную катушку – воображать себя самым талантливым и редким мастером, правильно?
Она пожимает плечами.
– Раньше я думала, что из-за меня люди падают. Каждый раз, как сестренка обдирала коленку, я была уверена – из-за меня. А когда поняла, что нет, ревела от досады.
Мора смотрит на дверь детской.
– Филип не хочет, чтобы мы проверяли сына. Мне страшно. А если он кого-то поранит случайно? Если его отдачей покалечит? Так бы хоть знали наверняка.
Филип никогда не согласится на медицинскую проверку.
– Просто перчатки с него не снимай, пока не подрастет немного, чтобы попробовать колдовать.
На занятиях по физиологии учитель говорил: если кто-то без перчаток – риск огромный, считайте, у него ножи в руках.
– Все дети развиваются по-разному. Как мне понять, когда он достаточно подрастет? Но перчатки для малышей такие милые.
Внизу дедушка что-то втолковывает Баррону на повышенных тонах:
– В былые времена нас боялись! Теперь все не так.
Зевая, я поворачиваюсь к Море. Пусть хоть всю ночь решают, куда меня деть. Я все равно свое дельце обстряпаю и вернусь в школу.
– А ты правда слышишь музыку? Какую именно?
Уставившись на ковер, Мора улыбается во весь рот.
– Как будто ангелы выкрикивают мое имя.
Волна мурашек пробегает у меня по спине от этой фразы.

Глава четвертая

В старом доме никто ничего не выбрасывал. Одежду сваливали в кучи, которые постепенно превращались в холмы, а потом в настоящие горы. Мы с братьями по ним лазили и прыгали. В коридоре сплошные завалы, в спальне тоже – родителям даже пришлось в конце концов перебраться спать в отцовский кабинет. Настоящий хаос. Повсюду пустые мешки и коробки из-под колец, кроссовок или платьев. Пачка потрепанных журналов (папа собирался читать какие-то статьи), сверху старый тромбон (мама хотела соорудить лампу), тут же разбросаны пластмассовые ножки и ручки (одной девчонке из Карни пообещали сшить куклу) и бесконечные россыпи запасных пуговиц (некоторые до сих пор в магазинных бумажных пакетиках). На кухонном столе на башне из тарелок опасно накренилась кофеварка.
Так странно сюда вернуться. Все как было при родителях. Беру со стола пятицентовик и перекатываю его между костяшками пальцев. Папа научил.
– Натуральный свинарник, – дед появляется в дверях столовой, пристегивая на ходу подтяжки.
В общежитиях моей школы всегда порядок, комнаты проверяют регулярно и за бардак могут оставить в субботу после уроков. Я столько времени там прожил, что теперь, в этом доме, к узнаванию примешивается легкая неприязнь. Пахнет плесенью и затхлостью, а еще чем-то кисловатым – наверное, застарелый запах пота. Филип бросает мою сумку на покрытый трещинами линолеум.
– Дедушка, машину не одолжишь?
– Завтра, если успеем убраться хотя бы чуть-чуть. С доктором договорился?
– Ну да, – снова вру. – Потому и нужна машина.
На самом деле мне нужно время и не нужны свидетели. В плане по возвращению в Веллингфорд действительно значится доктор, но на прием я, конечно, не записывался.
Брат снимает черные очки:
– На какой день записался?
– На завтра, – перевожу взгляд с деда на Филипа, сочиняя на ходу. – На два. К доктору Черчиллю, специалисту по сну из Принстона. Ты не против?
Во вранье всегда лучше подмешивать как можно больше правды. Я сказал им, куда поеду, но не сказал зачем.
– Жена там вам передала кое-что. Пойду принесу, пока не забыл.
Ни дед, ни брат не выказывают ни малейшего желания поехать со мной на эту липовую встречу. Слава богу! Хотя расслабляться рано.
Если старый дом разрезать пополам, можно, наверное, обнаружить нечто вроде годовых колец, как у дерева, или осадочных слоев в породе. Белая с черным шерсть (когда мне было семь, мы завели собаку), кислотные мамины джинсы, шесть заляпанных кровью наволочек (тогда я ободрал коленку). Все семейные секреты зарыты на огромной свалке. Вообще, здесь просто бардак, но иногда получается волшебство. Мама могла залезть в какой-нибудь темный угол, шкаф или сумку и достать оттуда все что угодно. Раз перед новогодней вечеринкой достала себе бриллиантовое колье и кольцо с красивым крупным топазом. Когда я слег с температурой, а читать было совсем нечего, вынула откуда-то все «Хроники Нарнии». После Льюиса нашла резные шахматы ручной работы.
Дед моет чашку и выглядывает в окно:
– Гляди, сколько кошек. Там, в сарае.
Филип аккуратно ставит на стол пакет с продуктами. Что-то у него странное с лицом.
– Бездомные?
Старик вилкой вылавливает из тостера засохший кусочек хлеба и бросает в мусорный пакет, подвешенный к дверной ручке.
Подхожу к окну. Полосатый котяра плавным текучим движением вспрыгивает на ржавую банку из-под краски. Белая кошка уселась среди сорняков, чуть подергивая кончиком хвоста.
– Как думаешь, долго они здесь ошиваются?
Дедушка качает головой.
– Наверняка чьи-то питомцы. Не похожи на бездомных.
Он фыркает.
– Покормить их, что ли? – размышляю я вслух.
– Лучше капканы поставь, – огрызается Филип, – пока не расплодились.
Он уезжает, а я все-таки иду их кормить. Ставлю на землю открытую банку тунца, но зверьки боязливо держатся на расстоянии. Зато когда я отхожу к дверям, начинается настоящая драка. За еду сражаются пять кошек – белая, две полосатые (похожи как две капли воды), пушистая черная с белым пятном на шее и маленькая палевая.
Все утро мы с мрачным видом драим кухню, надев резиновые перчатки. Выкидываем кучу ржавых вилок, дуршлаг, пару кастрюль. Под линолеумом обнаруживается целое семейство тараканов. Успеваем нескольких передавить, но большинство разбегается. После обеда звоню Сэму, но трубку снимает Йохан. Мой сосед по комнате поглощен экспериментом – проверяет, контролируют ли парни из двенадцатого «летное пространство над своим газоном». То есть держит ногу над этим газоном и ждет, пока кто-нибудь не съездит ему по морде. Ладно, потом перезвоню.
– С кем говорил? – дед вытирает лицо футболкой.
– Ни с кем.
– Вот и хорошо, работы невпроворот.
Сажусь верхом на кухонный стул и кладу подбородок на спинку.
– Думаешь, со мной что-то не так?
– Думаю, в доме надо прибраться. Лет мне уже немало, поэтому вкалывать полагается тебе. Ты же у нас не красавчик-белоручка.
Я смеюсь.
– Да, мне как раз лет мало, но я не вчера родился. Ты не ответил на мой вопрос.
– Раз такой умный, сам и скажи, что происходит.
Дед ухмыляется. Очень его забавляют словесные перепалки. Вспоминаю, как летом в Карни мальчишкой бегал у него по двору, было привольно и безопасно. Он никогда не использовал нас, чтобы обдурить простачка или припрятать краденое. Зато постоянно заставлял лужайку косить.
Лучше попробовать по-другому.
– А что происходит? Про себя не знаю, но с Морой точно что-то неладно.
– В смысле? – улыбка сходит с дедова лица.
– Сам же видел – она в ужасном состоянии, музыку какую-то слышит. Ты говорил, Филип над ней поработал.
Дед качает головой и бросает футболку на стол.
– Он не…
– Да брось. Я не слепой. Знаешь, что она мне сказала?
Старик не успевает ответить – слышен стук. Мы оборачиваемся. Одри, нахмурившись, смотрит сквозь грязное стекло. Вид у нее растерянный. Она поворачивает ручку и толкает тугую заднюю дверь.
– Как ты меня нашла?
От удивления голос делается чужим и отстраненным. Вот так бы всегда.
– Все адреса студентов есть на сайте, в личных данных.
Одри качает головой и смотрит на меня как на идиота. Я и есть идиот, причем полный.
– Ну да, извини. Заходи. Спасибо…
– Тебя отчислили?
Она положила руку на пояс, обращается ко мне, но смотрит мимо – на кипы газет, нагромождение пепельниц, ноги от манекенов, чайные пятна на столешнице.
– Временно.
Голос предательски дрожит. Вроде бы я уже привык к этому мерзкому чувству – скучать, привык, что Одри нет рядом. Но не видеть ее каждый день в классе, во дворе – от этого тоска делается совершенно нестерпимой. Внезапно мне становится плевать: черт с ним, с деланым безразличием.
– Проходи в гостиную.
– Я дедушка Касселя.
Дед протягивает левую ладонь. Несколько пальцев на резиновой перчатке болтаются. Хорошо, что черные культи не видно. Метка мастера смерти.
Одри бледнеет и прижимает к груди руку в синей перчатке. Словно только что догадалась.
– Простите. Дед, это Одри. Одри, это мой дедушка.
– Ты такая милашка. Зови меня просто Дези, – заявляет он, откидывая назад волосы, и ухмыляется. Старый шельмец.
Мы проходим мимо него в гостиную. Усаживаюсь на дырявый диван. Интересно, что она подумает? Может, спросит про дом или про деда? Мальчишкой мне нравилось приводить сюда друзей, я даже гордился. Они терялись в нашем хаосе, а я так ловко перепрыгивал через кучи одежды, через осколки и черепки. А теперь вот не знаю, как все это объяснить. Настоящее безумие.
– Держи.
Одри достает из блестящей черной сумочки кипу распечаток и бросает их мне, потом тоже плюхается на диван. Чуть влажные рыжие волосы скользят по моей руке. Как будто она только из душа.
У Лилы волосы были светлые. Светлые волосы, красные от крови – такими я их помню.
Изо всех сил зажмуриваюсь. Не хочу ничего вспоминать, ничего видеть! Думал, Одри поможет мне стать таким, как все. Только бы она считала меня обыкновенным, только бы любила. Сумею я ее вернуть? Надолго ли? Опять ведь облажаюсь, и она меня бросит. Я все-таки не настолько хороший мошенник.
– Иногда люди ходят во сне из-за снотворного, – Одри показывает на распечатки. – Фармацевтические компании об этом обычно умалчивают. Я откопала несколько статей в библиотеке. Один даже во сне машину водил. Ты бы мог им сказать…
– Что пил таблетки от бессонницы?
Прижавшись к плечу Одри, вдыхаю ее запах. Она не отстраняется. Поцеловать ее прямо тут, на грязном диване? Нет – срабатывает инстинкт самосохранения. Трудно доверять тому, кто однажды сделал тебе больно, трудно вновь полюбить. Но ведь хочется. Иногда даже думаю: чем больнее было, тем больше хочется.
– Соври. Необязательно же правду говорить.
Объясняет, как маленькому. Мило, конечно, но и унизительно немного. А план неплохой. Сообразил бы раньше – так бы им и сказал. Может, не выгнали бы тогда.
– Я уже признался директрисе, что в детстве ходил во сне.
– Черт. Тогда мы в пролете. А то в Австралии из-за одного лекарства люди по ночам объедались до безобразия и красили двери.
Одри наклоняет голову. Из выреза на свитере выскальзывает цепочка с крошечными амулетами. Удача. Сны. Эмоции. Тело. Память. Смерть. Седьмой кулон – трансформация – цепляется за свитер.
Я представляю, как сдавливаю руками ее тонкую шею. Слава богу, сразу же делается жутко. Не люблю думать о таком, но это единственный способ проверить, убедиться, что чудовище внутри меня не рвется на свободу.
Поправляю гематитовую подвеску. Подделка, скорее всего. Мастеров трансформации днем с огнем не сыщешь, поэтому настоящие амулеты делать некому. Такой мастер рождается раз в поколение или еще реже. А остальные тоже фальшивые?
– Спасибо. Идея хорошая.
Одри прикусывает губу.
– Может, это из-за смерти отца?
– В смысле? – резко откидываюсь, и в спину упирается подлокотник. – Он в аварии погиб, среди бела дня.
– Из-за стресса иногда ходят во сне. А мама в тюрьме? Тоже причина.
Еле сдерживаюсь, чтобы не кричать.
– Папы уже три года как нет. Мама сидит почти столько же. Ты же не думаешь…
– Не злись.
Тру виски.
– Ну да, чего мне злиться! Чуть с крыши не свалился, вылетел из школы, ты считаешь меня психом. Есть отчего на стенку лезть, – делаю пару глубоких вдохов и выдаю свою самую виноватую улыбку. – Но я злюсь не на тебя.
– Вот и хорошо. На меня не надо.
Одри пихает меня в бок. Я беру ее руку в перчатке.
– Я справлюсь. И с Норткатт разберусь, и в Веллингфорд примут обратно.
Противно, что бывшая девушка сидит тут, посреди семейного бардака. И знает теперь обо мне слишком много, как будто я наизнанку вывернулся, показал нутро. Но я не хочу, чтобы Одри уходила. Она опасливо косится в сторону кухни и шепчет:
– Слушай, только не бесись опять. А тебя не могли коснуться? Ну, знаешь, гигишники?
Коснуться. Поработать. Проклясть.
– Чтобы я ходил во сне?
– Чтобы спрыгнул с крыши. Как будто самоубийство.
– Подобное стоит уйму денег. К тому же я все еще жив. Так что вряд ли.
Не хотелось бы распространяться, но я и сам думал о подобной возможности. Не только я – все семейство; даже тайную ночную сходку устроили по этому поводу.
– Спроси у деда.
«Раз такой умный, сам и скажи, что происходит».
Киваю и рассеянно слежу, как она убирает в сумку распечатки. Мы легонько обнимаемся. Теплое дыхание щекочет шею, мои руки у нее на талии. С Одри я бы смог стать обычным, как все. Она словно опрометчивое обещание самому себе: «Ты можешь стать нормальным парнем».
– Ну, тебе пора.
Пока я не наделал глупостей.
Проводив Одри, внимательно смотрю на деда. Он ковыряет отверткой заржавевшие конфорки и кажется совершенно спокойным. А вдруг на меня Захаровы ополчились? Дед на них работал и, конечно, в курсе, как подобное происходит, он знает все гораздо лучше меня. Не потому ли он приехал? Меня защищать. Обессиленно прислоняюсь к раковине. К ужасу примешиваются благодарность и чувство вины.

Ночую в своей старой комнате. На потолке ветхие репродукции Магритта, на полках стоят игрушечные роботы и детективы про братьев Харди. Мне снится дождь.
Точно знаю, что сплю, но дождевые капли страшно холодные. Вода заливает глаза, мне почти ничего не видно. Прикрываю лицо ладонью и, согнувшись в три погибели, ковыляю на свет. Старый сарай позади дома. Ныряю внутрь. Нет, это, наверное, не наш сарай. Никаких инструментов и обломков мебели – только длинный коридор. Горят факелы. При ближайшем рассмотрении выясняется, что их удерживают торчащие из стены руки. Настоящие руки, не гипсовые. Вот одна поудобнее перехватила железную рукоять, и я подпрыгиваю от неожиданности. Их словно отсекли на уровне запястья и приделали к стене – виден неровный срез.
– Эгей! – кричу, совсем как тогда на крыше.
Тишина.
Озираюсь. На деревянном полу от дождя натекла лужа. Но это же сон, какой смысл возвращаться и закрывать дверь? Иду по неимоверно длинному коридору. Впереди облезлая дверь, вместо ручки – оленье копыто. Жесткие шерстинки щекочут мне ладонь.
В комнате на полу футон, как у Баррона в общежитии, а еще комод – по-моему, тот самый, что мама купила через eBay, собиралась выкрасить его ярко-зеленой краской и поставить в гостевой спальне. В ящиках старые джинсы Филипа. Сухие, надеваю одну пару – как раз. На дверце висит белая отцовская рубашка – хорошо помню дырку на рукаве, прожженную сигариллой, пахнет его кремом после бритья.
Я знаю, что сплю. Совсем не страшно, только очень уж странно. Возвращаюсь в коридор и поднимаюсь по лестнице к белой дверце. На ней висит шнурок с хрустальными капельками. Такие обычно показывают в сериалах по PBS – шнурок, чтобы слуг вызывать. На этот нанизаны блестящие подвески от старой люстры. Дергаю. Где-то, порождая эхо, звенят колокольчики. Дверца открывается.
Посреди большой серой комнаты стоят старый садовый стол и пара стульев. Наверное, я все-таки в нашем сарае – сквозь щели в досках видно, что на улице до сих пор гроза. На вышитой шелковой скатерти два серебряных подсвечника и два хрустальных бокала, две золоченые тарелки на серебряных блюдах накрыты серебряными колпаками. Из темноты выходят кошки, сотни кошек – полосатые, трехцветные, рыжие, палевые, черные. Крадутся ко мне, толкаются, чтобы подобраться поближе.
Вспрыгиваю на стул и хватаю подсвечник. Что еще, интересно знать, выкинет мое больное воображение? В комнате появляется маленькое создание в платье, лицо закрыто вуалью. У дорогих кукол обычно похожие наряды. В доме у Лилы таких была куча, ее мать запрещала их трогать, но мы все равно крали кукол у нее из-под носа. Однажды утащили одну к деду во двор. Играли, будто принцессу похитил мой рейнджер с помощью межзвездной карты из сломанного тамагочи. Крошечное платье мы тогда запачкали травой и порвали немного. Приглядываюсь и понимаю: у этого платья тоже дырка на подоле.
Вуаль сброшена. Передо мной на задних лапах стоит кошка. Она наклонила треугольную головку, вывернула шею под неестественным углом. Кошка в платье.
Не выдерживаю и громко смеюсь.
– Помоги мне, – голос грустный и тихий, похож на голос Лилы, только звучит странно. Но, может, так кошки и разговаривают?
– Ладно.
Что тут еще скажешь.
– На меня наложили проклятие. Только ты можешь его снять, – говорит белая кошка-Лила.
Остальные звери молча наблюдают. Хвосты дергаются, усы подрагивают.
– Кто тебя проклял? – я пытаюсь сдержать смех.
– Ты.
Моя улыбка превращается в гримасу. Лила мертва, а коты не ходят на двух ногах, не складывают молитвенно лапки на груди, не разговаривают.
– Только ты можешь его снять.
Смотрю на ее пасть, на клыки. У нее же губ нет, как она произносит слова?
– Подсказки повсюду. Времени мало.
Это всего лишь сон, напоминаю я себе, странный сон. Мне и раньше снились кошки.
– Ты откусила мне язык?
– Он вроде на месте.
Она смотрит не моргая. Открываю было рот, но тут в спину впиваются когти, и я вскрикиваю от боли.
И просыпаюсь. Я в кровати в своей старой комнате. В окошко барабанит дождь. Пижама насквозь промокла, как и одеяло. Руки трясутся, я обнимаю себя за плечи, чтобы унять дрожь.

Глава пятая

Утром я спускаюсь на кухню, еле волоча ноги. Дед жарит яичницу с беконом и варит кофе. Никаких колючих перчаток и тесного галстука – на мне удобные джинсы и выцветшая футболка с логотипом Веллингфорда. Хоть какие-то плюсы в том, что выкинули из школы, но к хорошему лучше не привыкать.
Когда одевался утром, обнаружил прилипший к ноге листок и сразу вспомнил, как проснулся ночью, весь промокший. Получается, снова ходил во сне. Но какой же странный сон! Вряд ли за этим стоят Захаровы – ведь ничего плохого со мной не случилось. Может, все от чувства вины? Вина зреет внутри медленно, как опухоль. Наверное, я схожу с ума и поэтому вижу по ночам Лилу. Как у Эдгара По в «Сердце-обличителе». Мы его вслух читали на уроке у мисс Нойз. Там убийца слышит, как бьется под половицами сердце жертвы, все громче и громче, и в конце не выдерживает: «Я сознаюсь!.. вот здесь, здесь!.. это стучит его мерзкое сердце!»
Наливаю себе кофе и добавляю молоко. Вместе с белыми молочными клубами со дна кружки поднимается сор. Надо было вымыть сначала.
– Хочу с тобой посоветоваться. Я странный сон видел.
– На тебя напали девицы-ниндзя? Грудастые такие?
– Да нет.
Сделав глоток, морщусь. Ну и крепкий же кофе дед заварил. Тот ухмыляется и запихивает в рот кусок бекона.
– Слава богу. Я уже волноваться начал, что нам приснилось одно и то же.
Закатываю глаза:
– Можешь концовку не рассказывать. Если вдруг увижу их сегодня ночью – пусть будет сюрприз.
Дед хихикает, но смех быстро переходит в сопение.
Выглядываю в окно – кошек не видно. Старик поливает яичницу кетчупом. Красная гуща растекается по тарелке.
Сколько крови… Я не помню, как ударил ее, но помню окровавленный нож в руке. Лужа крови блестит на полу. 
– Так что за сон-то?
Дедушка, причмокнув, садится.
– А, ну да.
Возвращаюсь в реальность, моргаю. Мама говорила: со временем приступы страшных воспоминаний об убийстве прекратятся. Но пока они не исчезли совсем, лишь стали реже. Может, во мне еще осталась маленькая частичка порядочности, которая и не дает забыть?
– Рассказывай уже. Или тебе приглашение требуется с вензелем?
– Я был на улице под дождем. Дошел до сарая, а потом проснулся у себя в кровати, весь мокрый и в грязи. Наверняка опять ходил во сне.
– Наверняка?
– Лилу видел.
Слова приходится буквально выдавливать. Мы не обсуждаем прошлое. Вся семья тогда встала на мою защиту. Мать плакала, уткнувшись в меховой воротник, обнимала меня за плечи и говорила: «Может, ты и убийца, но малолетняя стерва наверняка это заслужила. Пусть думают что угодно, я все равно люблю моего сыночка». Под ногтями тогда намертво засела какая-то черная дрянь. Сначала пытался ее ковырять так, потом кухонным ножом. Пока кровь не пошла. Моя кровь смыла то черное.
Видимо, совесть наконец проснулась. Самое время.
Дед вздергивает бровь.
– Давай поговорим. Может, полегчает. О ней и об убийстве. Сними камень с души. Пацан, ты же знаешь: не мне тебя судить, сам не ангел.
Маму арестовали почти сразу после смерти Лилы. Не совсем из-за меня. Нам нужны были деньги, причем срочно, а она была не в форме.
– О чем говорить-то? Я знаю, что убил ее, хоть ничего и не помню. Может, мама заплатила кому-нибудь, чтобы стереть мне память? Может, думала, если забуду то чувство – больше никого не убью?
Нормальные люди не могут, стоя над окровавленным телом любимого человека, испытывать жуткую, отстраненную радость. Во мне засело что-то чудовищное, что-то мертвое.
– Забавно. Лила была мастером снов, и вот теперь я хожу во сне и вижу кошмары. Не спорю – заслужил. Я лишь хочу понять, почему сейчас.
– Съездил бы в Карни, к дяде Армену. Он все-таки мастер воспоминаний. Глядишь, помог бы.
– У дяди Армена болезнь Альцгеймера.
Он мне не дядя, вообще-то, просто приятель деда, они с детства дружат.
– Ну да. Отдача такая. Ладно, посмотрим, что твой заумный доктор скажет.
Наливаю еще кофе.
Я тогда звонил матери Лилы с телефона-автомата. Всего неделя прошла, как Баррон и Филип спрятали тело. Где – не знаю. Обещал не звонить. Дед объяснил: если Захаровы узнают, за мое преступление заплатит вся семья. Конечно, ведь кто-то же выкопал могилу, смыл кровь, не сдал меня. Они не простят. Я это понимал, но мать Лилы не шла у меня из головы. Она сидела где-то там одна и ждала, а дочь все не возвращалась. Гудок резанул по уху, и мысли перепутались. Услышав голос, я бросил трубку, потом обошел супермаркет, и меня вывернуло.
Дед встает и снимает с крючка куртку.
– Давай-ка принимайся за ванную на втором этаже. Я за продуктами.
– Молоко не забудь.
– У меня-то как раз с памятью все в порядке.

Плитка на полу в ванной потрескалась, а кое-где выпала совсем. К стене притулился дешевый белый шкаф, набитый разнокалиберными ветхими полотенцами и желтыми пластиковыми бутылочками из-под лекарств – в каждой по две-три пилюли. Полки уставлены жестянками с порошком и банками с какой-то темной засохшей жижей.
Вычищаю из углов шелковистые комки паутины, разгоняю крошечных новорожденных пауков, выкидываю пустые липкие бутылки от шампуня. И все время думаю о Лиле.
Нам было по девять. Захаровы оказались на грани развода, и Лила с матерью приехали пожить к бабушке в Сосновые Пустоши. У Лилы растрепанные светлые волосы, один глаз голубой, а другой зеленый. Я только и знал, что ее папаша – какая-то большая шишка. Услышал от деда.
Какой может быть дочь главы преступного клана? Насквозь испорченная девчонка. И к тому же насылала кошмары касанием руки.
Лила беспощадно громила меня в видеоиграх. Угнаться за ее длинными ножищами я тоже никогда не мог, так и болтался по холмам на три шага позади. Она колотила меня, когда я воровал ее кукол. Мы целыми неделями торчали в убежище под старой ивой, рисовали на песке целые цивилизации, сметали их, словно грозные боги, при этом я никогда не знал наверняка, ненавидит она меня или нет. Жестокость была мне не в диковинку с такими-то шустрыми братцами, поэтому Лилу я боготворил.
Потом Захаровы развелись. В следующий раз я увидел ее уже в тринадцать.

Снова начинается дождь. Дед возвращается из магазина с пакетами. В основном там моющие средства, бумажные полотенца и пиво. А еще он ловушки купил.
– Это на енотов, но и для кошек сойдет. Можешь не беситься – гильотины в комплекте нет, все очень гуманно.
– Чу2дно.
Достаю их из багажника и несу в сарай. Там в темноте мерцают глаза. Ставлю первую ловушку: открываю клетку, просовываю внутрь консервную банку с кормом и взвожу затвор. За спиной кто-то мягко спрыгивает на землю. Я поворачиваюсь.
Белая кошка. Подошла совсем близко. Облизывается, демонстрируя клыки. При дневном свете хорошо видно рваное ухо и длинные багровые царапины на шее – раны явно свежие.
– Кис-кис-кис.
Идиотство, конечно, но вырвалось само собой. Открываю еще одну банку. От металлического щелчка зверь подпрыгивает. Почему я настороже? Как будто жду, что она вот-вот заговорит. Кошка, только и всего. Голодная бездомная кошка скоро попадется в ловушку.
Протягиваю руку в перчатке, она отступает. Умная животина.
– Кис-кис-кис.
Кошка медленно подходит ближе, принюхивается. Я затаил дыхание. Она трется о мою руку. Кожу щекочут усы и мягкий мех, слегка царапают острые зубы.
Ставлю корм на пол. Она принимается за еду, но шипит и выгибает спину, когда я вновь протягиваю руку. Шерсть дыбом, вскинулась, словно змея.
– Ну вот, другое дело.
И все равно умудряюсь ее погладить.

Худющая, лопатки торчат, вся в грязи. Я впускаю ее на кухню и наливаю воды в стакан для мартини.
– Зачем ты притащил сюда эту грязную тварь?
– Это же не таракан, а кошка.
Дед смотрит скептически. Он сам весь в пыли, в руках большой бумажный стакан с соломинкой. Только там не кока-кола, а бурбон.
– На что она тебе сдалась?
– Да ни на что. Не знаю. Голодная просто.
– Может, и остальных пригласишь? Небось, тоже голодные.
Я ухмыляюсь.
– По одной за раз, идет?
– Я не для того ловушки покупал.
– Знаю. Ты наверняка хотел их всех переловить, отвезти подальше, выпустить на каком-нибудь фермерском поле, а потом мы бы сидели тут и делали ставки – которая первая вернется.
Дед качает головой.
– Иди-ка убираться, умник.
– У меня врач сегодня.
– Я помню. Но ты еще вполне успеешь поработать.
Пожав плечами, отправляюсь в гостиную. Водружаю посреди комнаты картонные коробки, достаю скотч, вытаскиваю мусорный бак и принимаюсь разгребать залежи.
Кошка наблюдает. Глаза у нее светятся.
Выкидываю проспекты с рекламой амулетов, облысевшую меховую муфту, разваливающиеся книжки в бумажных обложках. Те, что выглядят сносно, ставлю обратно на полки, некоторые откладываю почитать. Следом в мусорный бак летят кожаные перчатки. Их целая корзина накопилась, некоторые слиплись между собой, наверное, из-за того что лежали рядом с батареей.
Все выкидываю и выкидываю, а хлама не убавляется. Бесконечные кучи вещей, невозможно даже понять – где уже убирался, а где нет. Десятки мятых полиэтиленовых пакетов, в одном – пара сережек и чек, в других всевозможные одежки или остатки сэндвичей. Отвертки, разные винтики и шпунтики, мой табель за пятый класс, вагоны от игрушечного поезда, пачки наклеек «оплачено», сувениры-магнитики из Огайо, три вазы с засохшими цветами и один кувшин, набитый цветами пластиковыми, картонная коробка со сломанными украшениями, древний радиоприемник, покрытый черной липкой дрянью.
Из-под пыльной сушилки выскальзывает шкатулка с фотографиями. Черно-белые, настоящий пин-ап. На женщине короткие тонкие перчатки, старомодный корсет и черные трусики. Прическа как у Бетти Пейдж. Она стоит на коленях и кому-то улыбается. Наверное, фотографу. На одном снимке видны его пальцы – дорогое обручальное кольцо поверх черной перчатки. Женщину я узнаю.
Мама хорошо получилась.

Как-то она предложила мне съездить полакомиться лимонадом с вишневым сиропом. Только мне одному. Именно в тот жаркий летний день раскрылся мой преступный талант. Помню, машина нагрелась от солнца, кожаные сиденья чуть жгли голые ноги. Язык покраснел от сиропа. Мы заехали на заправку, а потом развернулись – наверное, чтобы подкачать шины.
– Видишь тот дом? – мама показала на ранчо с черными ставнями. – Найди окно сзади, там лестница есть. Пролезь внутрь и возьми со стола коричневый конверт.
Наверное, я долго пялился на нее в недоумении.
– Ну, Кассель, это просто игра такая. Надо успеть как можно быстрее, я засеку время. Давай сюда лимонад.
Я понял, конечно, что никакая это не игра, но все равно помчался со всех ног, вскарабкался на водосточную трубу, пролез через окно – я же был тогда еще совсем мелкий. Как мама и сказала, на столе среди документов, линеек, ручек и кофейных чашек лежал конверт. Еще там стояла маленькая стеклянная статуэтка кошки. Когда взял ее в руки, внутри будто блеснуло что-то золотое. Кошку я сунул в карман. Кондиционер охлаждал комнату, и мокрая от пота футболка моментально высохла.
Когда я вернулся с конвертом, мама допивала мой лимонад.
– На.
Она улыбнулась. Рот у нее теперь тоже был красным.
– Молодец, зайчик.
И тут меня осенило: мама взяла меня только из-за роста. Но какая разница? Получается, от меня тоже может быть польза. Хоть я и не мастер, некоторые дела проворачиваю даже лучше них. От этой мысли по телу прошла приятная дрожь. Наверное, случился выброс адреналина. Кажется, мне было тогда лет семь, не помню точно. Еще до Лилы. Про статуэтку я никому не сказал.

Перебираю фотографии. Еще несколько, на которых дед и отец Лилы в баре в Атлантик-Сити стоят в обнимку с каким-то стариком. Не знаю его.
Протираю пол под стульями и закашливаюсь, когда поднимается облако пыли.
Падаю на диван передохнуть. За спинкой обнаруживается старый блокнот, исписанный маминым почерком. На этот раз сплошная скукота. «Установить нагреватель в саду» – нацарапано на одном листе. На другой стороне: «Купить морковь, курицу (целую), отбеливатель, спички, моторное масло». Да, это тебе не фривольные снимки. Через две страницы список адресов, один подчеркнут. Потом план – как позвонить в контору по прокату автомобилей и уговорить их бесплатно одолжить машину на неделю. Еще парочка афер. Читаю и невольно улыбаюсь: у меня ведь сегодня своя афера, может, что интересное найду.

У нас, наверное, как и в любой семье, считается, что каждый ребенок похож на кого-то из родни. К примеру, Филип пошел в деда – рано бросил школу и стал работать на Захаровых. А уже через несколько лет обзавелся ожерельем из шрамов. Он просто помешан на верности и преданности, а деньги зарабатывает, ломая другим ноги и руки. Так и вижу его лет через сорок: пенсионер в Карни, гоняет с газона детишек.
Про Баррона говорят, что он весь в маму, хотя та мастер эмоций, а он – удачи. Мать может завязать разговор или подружиться с кем угодно. Искренне верит, что мошенничество – игра. И ей нужно все время выигрывать во что бы то ни стало.
Получается, я должен был уродиться в папу, мастера удачи, но увы. На нем все в семье держалось. Пока он был жив, мама держала себя в руках. Это после его смерти она начала напропалую гоняться за миллионерами. Без перчаток. Когда очередной по уши влюбленный парень проснулся после морского круиза и недосчитался ста кусков, его адвокат позвонил в полицию. Но она по-другому не может. Просто обожает аферы.
Постоянно пытаюсь убедить себя, что я-то не такой, но на самом деле мошенничать тоже люблю.

Листаю блокнот дальше без особой цели: вдруг что-то знакомое увижу или наткнусь на забавный семейный секрет. В середине блокнота между страницами скрепкой приколот конверт, надписанный: «Чтобы не забыть». Внутри серебряный амулет памяти с выгравированной надписью «помни» и целым голубым камнем. Тяжелый, серебро местами потускнело; похоже, старая работа. Как те у Одри, против проклятий.
Амулеты появились тогда же, когда и мастера. Чтобы сделать такой, надо проклясть камень – камни впитывают магию целиком, даже отдачу. Про2клятый камень отведет заклятие того же типа. К примеру, мастерица удачи может заколдовать кусок нефрита и носить его при себе, если кто-то захочет забрать у нее удачу – нефрит расколется, а ей ничего не будет. Каждый амулет срабатывает только один раз и только для одного типа проклятий. Но все равно это защита. Золото, серебро, дерево или кожа не годятся – только камни. Кому что нравится – амулеты делают из всего, хоть из гальки или гранита. Если у меня в руках не подделка, то вся сила в голубом самоцвете. Интересно, он правда мамин или она стащила чью-то семейную реликвию? Забыть про амулет памяти – смешно. Сую его в карман.
И снова за уборку. Вот машинка для изготовления значков, какие-то пакеты, ржавый меч, три непонятно чьи сломанные куклы, опрокинутый стул (в детстве я его боялся, потому что за день до того, как Филип и Баррон его притащили, видел точно такой же по телевизору), хоккейная клюшка, куча медалей.
Уже почти двенадцать. Я наконец-то закончил уборку, руки и штаны почернели от грязи. Выкидываю пачки газет, каталогов, сто лет как просроченные счета, полиэтиленовые пакеты с вешалками и клюшку. Меч ставлю к стенке.

У крыльца скопилось порядочное количество мешков с мусором. Скоро придется на свалку ехать. Перевожу взгляд на чистенькие и аккуратные дома по соседству – подстриженные лужайки, свежевыкрашенные двери, – а потом обратно на нашу берлогу: на окнах кривые ставни, одно стекло разбито, краска облупилась, кедровые доски посерели. Дом гниет изнутри.
Оттаскиваю с дорожки проклятущий стул. Спустившийся с крыльца дед покачивает у меня перед носом ключами от машины.
– Жду к ужину.
Сжимаю их так, что металл врезается в ладонь. Бог с ним, со стулом. Твердой походкой направляюсь к машине, как будто у меня и правда прием назначен и опаздывать не дело.

Глава шестая

Доктор Черчилль принимает в Принстоне, на Вандевентер-авеню. Так, во всяком случае, написано в интернете. Припарковавшись около соседнего ресторанчика, я внимательно осматриваю себя в зеркале заднего вида, пальцами приглаживаю волосы. Похож на хорошего, правильного мальчика? Руки до сих пор грязные от черной жирной пыли, хотя я их три раза помыл, когда заезжал в магазин выпить кофе. Так и хочется их вытереть о джинсы.
Вхожу в приемную и подхожу к стойке. Регистраторша отвечает на телефонный звонок. Ее кудряшки выкрашены в рыжий, очки болтаются на нитке с бусинами. Сама, интересно, нанизывала? Рукоделие почему-то ассоциируется у меня с дружелюбием. На вид ей лет пятьдесят: чуть пробивается седина, лицо в морщинках.
– Здравствуйте, у меня назначено на два.
Женщина не улыбается, смотрит серьезно и что-то выстукивает у себя на клавиатуре. Я-то знаю, ничего она на экране не увидит. Мне того и надо. Все идет по плану.
– Как вас зовут?
– Кассель Шарп.
Как можно больше правды – а вдруг попросят удостоверение. Она стучит по клавишам, пытаясь понять, кто же из нас ошибся, а я изучаю обстановку. На двери в кабинет табличка – «Эрик Черчилль, д. м. н.». А эта дамочка в сиреневой униформе – наверное, медсестра. На шкафу темно-зеленые конверты с историями болезни. Впереди на стойке скотчем приклеено объявление о часах работы. Бланк фирменный. Я тянусь к нему.
– Не могу вас найти, мистер Шарп.
– Правда?
Рука замирает на полпути. Если сейчас стащу объявление, она заметит.
– Точно?
Надо прикинуться расстроенным. Пускай пожалеет бедного мальчика и еще поищет, а лучше пойдет и спросит кого-нибудь.
Не очень-то она купилась на мое липовое отчаяние. Похоже, даже разозлилась. Никакого сочувствия.
– Кто вас записывал на прием?
– Мама. Может, она свою фамилию продиктовала?
Медсестра достает зеленую папку и кладет на стойку, совсем близко от меня.
– Никакого Шарпа не вижу. Может, ваша мама перепутала? – Взгляд у нее непреклонный.
Глубоко вздыхаю и концентрируюсь. Здесь важно не выдать себя. Лгуны часто дотрагиваются до лица, путаются в словах, выглядят напряженными. Предательские мелочи выдают ложь – учащенное дыхание, сбивчивая речь, покрасневшее лицо.
– Ее фамилия Сингер. Проверьте, пожалуйста.
Регистраторша поворачивается к монитору, а я стягиваю со стойки одну из папок и прячу ее под курткой.
– Нет, никакого Сингера, – теперь она уже точно злится. – Не хотите позвонить матери?
– Да, пожалуй.
С сокрушенным видом отворачиваюсь и одновременно сдергиваю со стойки объявление. Заметила она или нет – сказать не берусь. Заставляя себя не оглядываться, я уверенным шагом иду к выходу, одной рукой придерживая под курткой папку, а другой пряча объявление. Все шито-крыто.
Позади меня скрипит дверь кабинета, и я слышу расстроенный женский голос (пациентка, может быть, даже та, чью историю болезни я стащил):
– Не понимаю. Если меня прокляли, почему не сработал амулет? Посмотрите, тут же изумруды; вы что, хотите сказать, это подделка? Но он же не из дешевой лавчонки…
Ровным шагом иду к выходу.
– Мистер Шарп, – спокойный мужской голос.
Я почти дошел до входной двери, осталась пара шагов. Останавливаюсь. План не сработает, если меня запомнят, а пациента, за которым пришлось гоняться, запомнят наверняка.
– Да?
Доктор Черчилль – загорелый и худой, светлые кудрявые волосы коротко подстрижены. Рассеянным движением он сдвигает очки с толстыми линзами на кончик носа.
– Не знаю, кто напутал с вашей фамилией, но у меня как раз есть немного времени, проходите.
– Что? Но вы же сказали…
Удерживая папку, поворачиваюсь к регистраторше. Та хмурится.
– Вам нужен врач или нет?
Ничего не остается, кроме как идти в кабинет.
Посреди комнаты стоит кушетка для осмотра. Вручив анкету, куда надо вписать адрес и информацию по страховке, медсестра уходит, оставив меня в одиночестве. Я пялюсь на график с разными стадиями сна и соответствующими им видами мозговых волн, потом чуть надрываю подкладку у куртки, прячу туда папку и сажусь вписывать личные данные. Пишу почти полную правду.
На столе лежит несколько брошюр: «Четыре типа бессонницы», «Симптомы ГГ-нападения», «Остановка дыхания во сне – насколько это опасно», «Все о нарколепсии». Беру ту, что про ГГ. «ГГ-нападение» – это юридический термин. То, что мамочка провернула с тем миллионером. Нападение. Симптомы перечислены в столбик, а внизу предупреждение: дифференциальная диагностика (что это такое, интересно знать?) допускает широкое толкование некоторых признаков: головокружение, слуховые галлюцинации, зрительные галлюцинации, головная боль, переутомление, постоянное беспокойство.
Мне вспоминается Мора с ее музыкой. Какую, интересно, форму принимают галлюцинации?
В кармане звякнул телефон. Достаю его на автомате, голова все еще занята брошюрой. Ничего нового: например, я давно в курсе, что частые головные боли у меня из-за мамы. Обычно родители ставят ребенка в угол, а она всегда применяла магию эмоций. Но все же странно читать о таком в медицинском проспекте.
Смотрю на экран мобильного, и брошюра выпадает из рук. «Кассель, давай немедленно сюда: у нас большая неприятность!» Первая, наверное, за всю мою жизнь эсэмэска, где знаки препинания расставлены. Это от Сэма.
Перезваниваю, но попадаю в голосовую почту. Наверное, он еще на уроке. Сколько времени? Точно, до школьного обеда полчаса. Второпях печатаю: «Что ты натворил?» Не самый тактичный вопрос, но вдруг там действительно катастрофа? Может, Сэм попался с блокнотом и сдал меня с потрохами. Неужели я теперь так и буду слоняться по семейной свалке, пока дед не подыщет мне какую-нибудь работенку?
Телефон снова гудит. «Выплата».
Уф, слава богу. Кто-то удачно поставил, а у моего соседа, конечно, наличных нет. Набираю ответ: «Скоро приеду», и тут входит доктор.
Черчилль, не глядя на меня, изучает анкету.
– Долорес говорила о какой-то ошибке?
Долорес? Видимо, так зовут суровую регистраторшу.
– Мама сказала, что записала меня на сегодня.
Вру без запинки, даже тон получается немного обиженный. Всегда так – если повторяешь одну и ту же ложь несколько раз, в какой-то момент сам начинаешь в нее верить.
Врач поднимает глаза. Такое впечатление, что он видит меня насквозь. За пазухой под подкладкой ворованная папка, ему достаточно руку протянуть – и он меня поймал. Надеюсь, осмотр будет без стетоскопа, ведь сердце стучит как бешеное.
– А почему она записала вас к специалисту по сну? На что жалуетесь?
Я молчу. Может, рассказать, как проснулся на крыше? Как ходил во сне? Про странные кошмары? Но тогда он наверняка меня запомнит. Ни один нормальный врач не даст нужную мне справку, а Черчилль явно в здравом уме. Рисковать нельзя, пускай я вовсе ничего не получу.
– Давайте угадаю.
Это на секунду выбивает меня из колеи. Как, интересно, можно угадать, зачем пациент пришел?
– Хотите пройти тест?
Какой еще тест?
– Ну да, хочу.
– А запись на прием наверняка отменил ваш отец?
Он загнал меня в угол, остается только импровизировать.
– Да, наверное.
Черчилль кивает, будто все сходится лучше некуда. Потом лезет в ящик стола и вытаскивает пучок электродов. Затянутой в перчатку рукой он крепит их мне на голову. Они липкие.
– Измерим ваши гамма-волны.
– Гамма-волны?
Я же не сплю, зачем их измерять?
Он включает какой-то прибор. Тонкие иголки принимаются скользить по полоске бумаги, замысловатая кривая отображается и на мониторе компьютера.
– А больно не будет?
– Это совершенно безболезненно и очень быстро. Почему вы решили, что у вас гиперинтенсивные гамма-волны?
Черчилль уставился на кривую.
Гиперинтенсивные гамма-волны. Тот самый длинный медицинский термин. ГГ. Гигишники.
– Ч-что? – от волнения я заикаюсь.
Во взгляде доктора проскальзывает удивление.
– Я думал…
Та женщина в приемной жаловалась на проклятие, говорила так, будто знала точно, будто видела результаты теста. Но меня спрашивают не про проклятие. Он спрашивает, не мастер ли я сам.
Значит, про это все время треплются в новостях? Тест, который консерваторы хотят сделать обязательным, якобы в помощь детям с гиперинтенсивными гамма-волнами, чтобы они ненароком по незнанию не нарушили закон, в первый раз используя силу. Тест безвредный, результаты, конечно, не подлежат разглашению. Но любому дураку ясно: информация законным или незаконным путем попадет куда надо. В правительство, например, они же обожают вербовать мастеров для антитеррористических организаций. Да мало ли куда еще! Или к местным властям. Сначала обязательное тестирование, а что потом – понятно. Я знаю: нельзя строить логические рассуждения на подобных нечетких допущениях, но уж слишком тут все очевидно.
Сторонники поправки предлагают сделать эту проверку обязательной и для обычных людей. Расчет прост: в итоге мастера откажутся от обследования. Получается, даже если тестирование не принудительное, ГГ все равно гораздо легче будет вычислить.
Спрыгиваю с кушетки и сдергиваю с головы электроды. Не то чтобы я горячо люблю нашу семейку, но это уже чересчур! Они меня протестируют, занесут в свою базу данных, а потом, чего доброго, еще выйдут на Филипа, Баррона или дедушку.
– Простите, мне пора.
– Сядьте, мы же почти закончили. Мистер Шарп!
Черчилль остается в кабинете, держа в руках свои провода.
В этот раз я не останавливаюсь. Люди в приемной таращатся, медсестра что-то кричит вслед, но я упрямо иду к выходу, опустив голову. Надо срочно убираться отсюда.

Стараюсь дышать медленно и глубоко. Непроизвольно вдавливаю педаль газа в пол, пальцы сами жмут на кнопку радиоприемника. Нужен хоть какой-нибудь звук – заглушить пульсирующую в голове мысль: «Облажался».
Собирался остаться незамеченным, а в итоге? Привлек всеобщее внимание. Вдобавок имя настоящее назвал. И ведь знаю, где именно прокололся: когда доктор спросил, зачем я здесь. Со мной часто так, я слишком увлекаюсь. Если афера идет не по плану, надо смываться, а я наоборот. Следовало поправить Черчилля, сказать, что мне не тест нужен. Но любопытство было сильнее здравомыслия, очень захотелось узнать, что он имеет в виду.
Но я добыл их фирменный бланк; уже хорошо. Радио не помогает заглушить мои упреки самому себе. Паркуюсь около сетевого универмага. В витринах красуются корзинки с пасхальными шоколадными яйцами, хотя до праздника еще далеко. Купив дешевый мобильник с оплаченными минутами, я иду в копировальный центр. Тихое жужжание ксероксов и запах чернил успокаивают, даже почему-то напоминают о школе, но когда я достаю папку, сердце опять начинает учащенно биться.
Еще один прокол. Не надо было ее воровать. Раз они меня запомнили – могут запросто и в краже заподозрить. Я собирался всего лишь раздобыть логотип клиники в нормальном разрешении, потому что картинка из интернета никуда не годится. Папка мне не нужна, из-за нее можно серьезно влипнуть. Но вот увидел и цапнул не подумав, идиот! Вот имя пациентки, номер страховки, кучка цифр и зазубренных графиков. Зачем мне все это? Хорошо хоть, есть подпись Черчилля, скопирую отсюда его каракули.
Листая документы, натыкаюсь на график с пометкой «гамма-волны». На кривой красным обведены колебания. Ну-ка, что нам об этом скажет Google? Мастер вводит человека в состояние, близкое к глубокому сну, при этом можно засечь гамма-волны. Хотя обычно они прослеживаются лишь при пробуждении или в фазе быстрого сна. На графике пациентки видны гамма-волны, а она при этом была в глубокой фазе, когда даже зрачки неподвижны. Именно в таком состоянии люди ходят по ночам или видят кошмары. Вот и доказательство – над ней поработал мастер сна. На том же сайте утверждают, что по этим самым гамма-волнам определяют наличие способностей. У мастеров они интенсивнее в несколько раз и во сне, и во время бодрствования.
Гиперинтенсивные гамма-волны.
Тупо пялюсь в монитор компьютера. Никогда даже не думал об этом, а информация всегда была рядом, под рукой. Почему я так оплошал в кабинете врача? Запаниковал. Мать всегда учила: никому ничего не говори про семью, молчи о том, что знаешь, даже о своих догадках. А теперь и говорить не надо. Вот ужас-то. Можно все выяснить с помощью электродов.
И все же… И все же внутренний голос подначивает: что, если позвонить Черчиллю? «Вы же почти закончили тест. Какой результат?» А вдруг он ответит: «Кассель, все ошибались. Ты же наикрутейший мастер. Сам не догадался? Поздравляю. Вот тебе обратно законные права и привилегии».
Гоню прочь эти жалкие мысли. Надо сосредоточиться. Сэм ждет. Необходимо сварганить письмо, если я хочу вернуться в Веллингфорд насовсем, а не просто наезжать туда время от времени и вытаскивать соседа из неприятностей.
Сканирую бланк, подбираю нужный шрифт, стираю в графическом редакторе телефон клиники и вбиваю номер только что купленного мобильника. Вырезаю объявление о часах работы и вписываю свой текст: «Я наблюдаю Касселя Шарпа на протяжении нескольких лет. Он прекратил прием медикаментов вопреки моим строгим рекомендациям, результатом чего и явился сомнамбулизм».
Что дальше?
Снова лезу в поисковик за подходящей врачебной белибердой. «У пациента зафиксировано расстройство сна, вызванное употреблением стимуляторов, что привело к приступам бессонницы. Прописаны необходимые препараты, которые должны нейтрализовать расстройство. Бессонница часто вызывает хождение во сне. Согласно результатам обследования, Кассель может возвращаться к занятиям, инцидент с сомнамбулизмом не повторится».
Меня распирает от гордости. Вокруг куча серьезного вида дядек печатают бизнес-схемы и чертежи. Вот бы подойти к кому-нибудь и похвастаться, какой я умный. Что бы еще написать от лица поддельного Черчилля?
«Осмотр не выявил никакого внешнего негативного воздействия на пациента».
Пусть не волнуются. Да и я не буду. Всего-навсего сумасшедшее, грызущее меня изнутри чувство вины.
Распечатываю поддельное письмо и вдобавок поддельный конверт. Заклеиваю его, оплачиваю счет за пользование компьютером, сканером и принтером. Опускаю письмо в почтовый ящик. Хорошо бы еще как-то подстраховаться на всякий случай.
Но лучше всего, конечно, просто перестать ходить во сне.

К четырем добираюсь до Веллингфорда. Сэм, наверное, на уроке драмы. В учебный театр имени Картера Томпсона проскользнуть проще простого. Усаживаюсь в кресло на последнем ряду. Свет приглушенный, студенты толпятся на сцене, Пиппин бросается на отца, массовка бросается на него, мисс Ставракис, учительница драмы, помирает от скуки:
– Встань ближе. Пиппин, нож повыше. Надо, чтобы в нем отразился свет.
Одри улыбается Грегу Хамсфорду. Отсюда плохо видно, но я по памяти представляю себе ее глаза – точно в тон голубому свитеру.
Ставракис втолковывает Джеймсу Пейджу (он играет Карла):
– А ты, пожалуйста, не двигайся. Лежать всего ничего, воскреснешь через минуту.
На сцену выходит Сэм и прокашливается:
– Кхм… Прошу прощения, можно хотя бы раз опробовать наш спецэффект? Без крови получается неправдоподобно, к тому же нам нужно попрактиковаться. Кстати говоря, может, Пиппину лучше застрелить Карла? Гораздо круче, чем ножом. Используем особые пакеты, как брызнет в разные стороны!
– Восьмой век. Никаких пистолетов.
– Но в начале мюзикла у всех костюмы из разных исторических эпох. Так что…
– Никаких пистолетов!
– Ну ладно, но один-то пакет можно? Или прикрепим к фальшивому лезвию специальный контейнер.
– Сэм, нам нужно еще раз отрепетировать сцену. Подойди ко мне завтра перед началом, мы обо всем поговорим. Хорошо?
– Хорошо.
Он уходит за кулисы, я отправляюсь следом. На сцене Одри что-то кричит о субботней вечеринке.
В подсобке на столе разбросаны бутылки с красной жидкостью и обертки от презервативов.
– Ну и чем вы тут занимаетесь? На драме народ развлекается вовсю, я смотрю.
Сэм резко поворачивается, он не слышал, как я вошел. Взглянув на презервативы, он нервно хихикает, краснеет и пускается в объяснения:
– Это для крови. Они прочные, но хорошо рвутся, когда надо.
Подбираю один со стола.
– Ну как скажешь, брат.
– Да нет, гляди. Крепишь маленький заряд на металлическую пластину поверх губки или пленки, потом пакет с кровью. Работает на батарейке. Приматываешь скотчем к актеру, прикрепляешь кнопку, чтобы не видно было. Прозрачным скотчем, например. Если для кино – вообще неважно, пускай провода торчат – сотрут при монтаже. Но в театре надо все аккуратно и незаметно.
– Ну да. Жалко, она тебе не разрешит.
– Ей и накладки мои не понравились, а я хотел Джеймсу сделать бороду. Интересно, Ставракис видела портреты Карла Великого вообще? Бородища ого-го. Ты в порядке?
Сэм пристально смотрит на меня.
– А то. Лучше всех. Так кто сколько выиграл?
– Да, извини.
Сосед убирает свое добро.
– Засекли двоих учителей. Почти никто на них не ставил, всего трое. Тебе… нам надо выплатить около шести сотен.
– Ну, не всегда везет. Кто?
Серьезный просчет. Но лучше пусть Сэм не знает, насколько серьезный. Как обычно, я слишком полагался на проигрышные ставки.
– Рамирес и Картер, – ухмыляется мой сосед.
Качаю головой. Учительница музыки и учительница английского. Обе замужем.
– Доказательства? Без них выигрыш…
Сэм открывает ноутбук. На фотографии миссис Картер обнимает миссис Рамирес за шею и целует ее в губы.
– Может, фальшивка? – спрашиваю я с надеждой.
– Нет. Знаешь, после твоего отъезда все ведут себя странно. Начали про меня друзей расспрашивать.
– Людям обычно не нравится, что у букмекера тоже есть друзья. Подозревать начинают.
– Но я не собираюсь бросать своих друзей.
– Никто тебя и не заставляет, – отрезаю машинально, а потом вздыхаю. – Я пошел за наличкой. Слушай, прости, что веду себя как свинья, требую доказательств.
Жутко неловко. Разговариваем, как два подельника.
– Да нет, ничего особенного, ты всегда такой. И ведешь себя как обычно.
Сэм, кажется, искренне озадачен. Привык, наверное, иметь дело с подозрительными вспыльчивыми типами. Или я никогда и не походил на нормального, только зря себе льстил.
Иду в библиотеку. Если меня застукает Норткатт или кто-нибудь из ее прихвостней, точно впаяют «нарушение административного предписания», я же вроде как на больничном. Лучше не смотреть никому в глаза. Стараюсь ниже опустить голову.
Библиотеку Лейнхарта построили в восьмидесятых на деньги какого-то известного музыканта. Тогда, вероятно, казалось, что это перекошенное круглое здание удачно осовременивает старинные кирпичные постройки. Новое слово в архитектуре. В действительности – самое уродливое строение на кампусе. Зато внутри уютно: повсюду диваны, от центра веером расходятся книжные стеллажи, в главном читальном зале красуется громадный глобус. Каждый год двенадцатиклассники пытаются его украсть – регулярные ставки.
Из-за большого дубового стола мне машет рукой библиотекарша в очках в продолговатой разноцветной оправе. Она сама недавно выпустилась из колледжа, и некоторые придурки пытаются ее закадрить и ставят на это. Такие ставки мне принимать противно.
– Здо2рово, что вы вернулись, Кассель.
– Я тоже рад, мисс Фиске.
Раз уж она меня заметила, надо не вызывать подозрений. Надеюсь, Фиске не сразу поймет, что я не насовсем, а когда поймет, уже вернусь в школу по-настоящему.
Рабочий капитал спрятан в огромном переплетенном в кожу словаре имен собственных. Три тысячи долларов. Я уже два года их тут храню, и пока все шло гладко. Никто этим словарем не пользуется, кроме меня. Боюсь только, что книгу в любой момент могут списать – какой прок от ономастикона? С другой стороны, том на вид дорогущий, название непонятное, и веллингфордовское начальство наверняка его хранит, чтобы втирать очки родителям: вот, мол, какие заумные книжки читают наши ученики.
Достаю шесть сотен, несколько минут делаю вид, что рассматриваю сборники поэзии Возрождения, а потом по-тихому сливаюсь в общежитие. Там уже должен ждать Сэм. На лестнице я чуть не натыкаюсь на Валерио. Второпях ныряю в туалет и запираюсь в кабинке. Сердце бьется как сумасшедшее. Прислонившись к стене, успокаиваю сам себя. Ничего страшного, меня пока не застукали. Валерио, видимо, ничего не заметил. Пишу сообщение Сэму.
Через минуту он уже в туалете.
– У нас тут тайная явка?
– Смейся-смейся.
Даже не злюсь на него, скорее испытываю облегчение. Открываю дверь кабинки.
– Все чисто. Прием-прием. Орел в курятнике. Бабушка приехала.
Невольно улыбнувшись, достаю деньги.
– Ты прямо мастер маскировки.
– Слушай, Кассель, научи меня вычислять процент, а? А если я сам захочу на что-то поставить? А как ты перераспределяешь деньги игроков? В интернете я нашел кое-что, но ты вроде по-другому работаешь?
– Все сложно.
Не хочется объяснять, что на самом деле я мухлюю.
Сосед наклоняется к раковине.
– Мы, азиаты, знаешь ли, здорово сечем в математике.
– Ну ладно, гений. Давай в другой раз.
– Лады.
Интересно, а не собирается ли Сэм выкинуть меня из дела? В случае чего можно устроить ему серьезные неприятности. Хотя думать об этом неприятно.
Сосед пересчитывает деньги. Я слежу за ним в зеркале.
– Знаешь, какая у меня мечта?
– Какая?
– Вот переделаю свою кровать в робота, чтобы она билась до смерти с другими робокроватями.
– Получилось бы классно, – смеюсь я.
Сэм смущенно улыбается:
– Ставки можно было бы принимать. Разбогатели бы в момент.
Замечаю, что по белой кафельной плитке разбегаются в разные стороны пожелтевшие трещинки. Прислоняюсь к прохладной стене лбом, ухмыляясь во весь рот:
– Беру свои слова назад. Сэм, ты действительно гений.

С друзьями у меня никогда не ладилось. Я могу быть кому-то полезным, могу освоиться в любой компании. Меня приглашают на вечеринки, и в столовой сижу с кем захочу. Но если человеку от меня ничего не нужно, как ему доверять? Нелогично. Любая дружба – это союз, союз в поисках выгоды.
У Филипа есть лучший друг Антон, двоюродный брат Лилы. Он иногда приезжал с ней в Карни на каникулы. Как-то летом они с Филипом три невыносимо жарких месяца подряд пили все, что могли достать в нашей глуши, и ковырялись в своих тачках.
Ева – мать Антона и сестра Захарова. Получается, Антон – ближайший родственник старика по мужской линии. И он ясно дал понять Филипу: хочешь работать на семью, придется работать на меня. Такая у них дружба, была и есть, братец признает авторитет «друга» и во всем ему подчиняется.
Меня Антон никогда не любил. Из-за Лилы. Наши отношения никак не вязались с его статусом. Однажды он застал нас на кухне у Лилиной бабушки. Нам было тринадцать. Смеялись, боролись в шутку, натыкаясь на шкафы и стулья. Он схватил меня за шиворот и сбил с ног.
– Извиняйся, маленький извращенец.
В общем-то, правильно. Возня была лишь предлогом: мне постоянно хотелось прикоснуться к Лиле. Но я скорее бы позволил себя избить, чем признался.
– Прекрати! – закричала она, хватая двоюродного брата за затянутые в перчатки руки.
– Дядя послал меня сюда присматривать за тобой. Ему бы не понравилось, что ты все время проводишь с этим недоделком. Он даже не один из нас.
– Не смей мне указывать. Никогда.
– А ты, Кассель? – Антон смотрел на меня сверху вниз. – Тебе я буду указывать. На колени перед принцессой клана мастеров.
– Не слушай его. Встань.
Я попытался подняться, но он ударил меня ногой. Я снова рухнул на колени.
– Прекрати! – завопила Лила.
– Вот так. Поцелуй-ка ее туфельку. Знаю, тебе этого хочется.
– Антон, оставь его в покое. Что ты за придурок?
– Целуй, тогда отпущу.
Ему было девятнадцать. Здоровенный детина. Ударил меня со всей силы. Плечо болело, щеки горели от стыда. Я наклонился и прижался губами к Лилиной босоножке. Кожа оказалась соленая на вкус – мы в тот день как раз купались.
Она отдернула ногу. Антон засмеялся.
– Думаешь, ты тут самый главный? – голос у нее дрожал. – Думаешь, папа сделает тебя наследником? Я его дочь, наследница. Когда окажусь во главе клана, припомню тебе это, не сомневайся.
Я медленно поднялся и побрел домой к деду.
Лила несколько недель со мной не разговаривала. Наверное, злилась, что я послушался Антона, а не ее. Филип вел себя как ни в чем не бывало. Он-то уже выбрал сторону. Выбрал выгоду, а не меня.
Я не могу доверять людям, не верю близким. Боюсь, что мне сделают больно. Да и в себе не уверен – я, может, и сам вполне способен им навредить.
Так что дружба – полная фигня.

По дороге к машине смотрю на часы. Пора домой, а то дед будет расспрашивать. Но кое-куда надо заехать. На ходу звоню Море. Это последний штрих моего плана: она будет отвечать по номеру телефона, который я указал в письме.
– Алло.
Голос в трубке тихий, вдалеке слышен детский плач. Слава богу, не Филип ответил.
– Привет, это Кассель. Занята?
– Да нет, просто счищаю со стенки персиковое пюре. Ты брата ищешь? Он…
– Нет-нет, – получилось слишком торопливо. – Хочу попросить тебя об одолжении. Очень выручишь.
– Ладно.
– Мне надо, чтоб ты отвечала по мобильнику и говорила, что ты регистратор в клинике. Телефон я дам и напишу все, что надо.
– Дай угадаю: говорить буду, что тебе можно вернуться в школу?
– Да нет. Подтвердишь, что клиника послала им письмо, и скажешь, что доктор сейчас занят с пациентом и подойти не может. Потом мне позвони, я улажу остальное. На самом деле вряд ли до этого дойдет. Но вдруг они захотят проверить данные в письме.
– Не рановато ли тебе впутываться в такие дела?
Улыбаюсь в трубку.
– Сделаешь?
– Без проблем. Вези свой телефон. Филипа еще час не будет, ты ведь вряд ли хочешь посвящать его в свою аферу.
Ухмыляюсь. Говорит она уверенно и спокойно. Не то что в тот раз, когда сидела на лестнице и рассказывала про ангелов.
– Мора, ты просто прелесть. Я тебя изваяю из картофельного пюре и буду тебе поклоняться. Когда уйдешь от Филипа, выйдешь за меня?
– Ему только не говори, – смеется она.
– Ага. А ты ему не сказала? Я имею в виду, он еще не знает?
– О чем?
Я настораживаюсь
– Ну тогда, ночью. Ты говорила, уйдешь от него. Но вы, наверное, уже помирились. Молодцы.
– Никогда я такого не говорила, – отвечает Мора бесцветным голосом. – Мы же счастливы, зачем мне так говорить?
– Не знаю, может, я не понял чего. Все, побежал. Заеду с мобильником.
Вешаю трубку. Ладони вспотели. Это что такое было сейчас? Мора не хочет по телефону трепаться, боится, что подслушают? Или кто-то был с ней в комнате? Дедушка утверждал, что Филип над ней поработал. Но, может, я не расслышал? А вдруг он на самом деле нанял кого-то стереть воспоминания жены? И что еще она забыла?
Звоню в дверь. Она чуть приоткрывается, но не до конца, в дом меня не приглашают. Что-то неладное здесь творится. Смотрю Море в глаза. Там только усталость.
– Спасибо еще раз.
– Да не за что.
Она забирает мобильник и листок с инструкциями, слегка коснувшись меня рукой в кожаной перчатке. Я успеваю просунуть ногу в щель, пока дверь не захлопнулась.
– Погоди.
Мора хмурится.
– А музыку помнишь?
– Ты тоже ее слышишь? – выпустив ручку, она удивленно смотрит на меня. – Сегодня утром началось. Такая красивая.
– Нет, не слышу.
Мне не по себе. Она и правда ничего не помнит. Если жена забыла, что собирается уйти от мужа, кому это в первую очередь выгодно?
Достаю из кармана амулет памяти. «Чтобы не забыть». Вполне подходящая семейная реликвия – достойный подарок невестке. Получится правдоподобная ложь:
– Мама просила тебе передать.
Мора отшатывается. Вот я дурак! Конечно, мамочку любят далеко не все.
– Филипу не нравится, когда я ношу амулеты. Он говорит, жене мастера не пристало бояться.
– А ты спрячь.
Но дверь уже закрылась.
– Будь осторожен, Кассель. Пока.
Еще пару минут стою на крыльце, сжимая амулет. Что происходит? А что забыл я сам?

Память – ненадежная штука. Ее искажают наши представления о мире, предрассудки. Свидетели преступления редко вспоминают одно и то же. Они часто опознают на следствии не тех людей, рассказывают о событиях, которые никогда не случались. Да, память – ненадежная штука. А моя память?

После развода родителей Лила отправилась в Европу, потом жила в Нью-Йорке с отцом. Наши бабушки дружили, только поэтому я знал, где она. Удивился очень, когда однажды застал ее на нашей кухне. Она болтала с Барроном как ни в чем не бывало и надувала пузыри из жвачки.
– Привет.
Она обрезала волосы до плеч и покрасила их в ярко-розовый. Из-за новой прически и черной подводки для глаз Лила выглядела старше тринадцати. Старше меня.
– Исчезни, у нас тут дела, – отрезал Баррон.
Горло перехватило.
– Как хотите.
Я подобрал своего Хайнлайна, взял яблоко и вернулся в подвал. Сидел там и таращился в телик, в котором какой-то аниме-парнишка крошил мечом монстров почем зря. Да плевать мне, что Лила вернулась! Через пару часов она спустилась ко мне и плюхнулась рядом на потертый кожаный диван. Серый свитер с дырками, на щеке пластырь.
– Чего надо?
– Тебя увидеть хотела, а ты что подумал? Книжка хорошая?
– Если любишь читать про крутых убийц-клонов.
– Кто ж не любит.
Я невольно улыбнулся. Она немного рассказала про Париж. Как на аукционе «Сотбис» ее отец купил бриллиант, который якобы дарил владельцу бессмертие и раньше принадлежал Распутину. Как по утрам на балконе с видом на город она пила кофе с молоком и ела багет. По Южному Джерси Лила не скучала. Да и кто бы на ее месте скучал?
– А чего Баррон хотел?
– Ничего. – Она собрала розовые волосы в маленький тугой хвост.
– Всякие тайные дела, мастера секретничают? Не рассказывай, а то вдруг я к копам пойду.
Лила обернула нитку вокруг большого пальца.
– Он сказал, все очень просто. И обещал мне вечную преданность.
– Ну да.
Мастера секретничают. До сих пор не знаю, куда они ходили и что делали. Но я заметил, что у Лилы волосы растрепались и стерлась помада. Мы об этом не говорили. Смотрели в подвале старый черно-белый фильм про ограбление банка, курили ее парижские сигареты без фильтра. В моей крови разливалась ядовитая ревность. Мне хотелось убить Баррона. И, наверное, именно тогда я окончательно втюрился в Лилу.

Глава седьмая

Возвращаюсь точно к ужину. Дед приготовил тушеное мясо с лапшой, морковью и маленькими белоснежными луковками. Съедаю три порции и запиваю их черным кофе. Кошка трется о мои ноги. Выудив из тарелки говядину, тайком скармливаю ей под столом.
– Что с доктором?
У деда руки слегка дрожат. Видимо, плеснул кое-чего в кофе.
– Все путем.
Не рассказывать же про тест и про Мору. Что вообще ему можно рассказывать?
– Подсоединили меня к какой-то машине. Сказали, нужно поспать.
– Прямо в клинике?
Да уж, не очень правдоподобно, но куда деваться – сам начал.
– Чуть-чуть подремал. Нужна была общая картина. Базовые параметры, он так вроде сказал.
– Ну-ну. Ты поэтому так поздно явился?
Дед убирает посуду. Молча ставлю тарелку в раковину.
К вечеру мы снова с ног до головы в пыли, но зато я разгреб почти весь второй этаж. Смотрим по телику «Команду аутсайдеров» – про мастеров из секретного отдела ФБР, которые используют силы против других мастеров, в основном серийных убийц и наркодилеров.
– Знаешь, как распознать мастера? – кряхтит дед.
По морщинистому лицу бродят отсветы от экрана. Он сидит на том самом ненавистном стуле. Притащил его обратно. Макелдерн, главный герой сериала, только что вышиб дверь ногой, а мастер эмоций работает над злодеями. Они плачут от раскаяния и признаются во всем. Полная фигня. Но канал старик не соглашается переключить.
Я смотрю на его черные культи.
– И как же?
– Он единственный будет отрицать, что владеет силами. Все воображают, что что-то могут. Истории выдумывают, как пожелали кому-то гадость, а она сбылась, или запали на дурачка, а тот и влюбился. Будто любое гребаное совпадение – магия.
– Может, немного силы есть у каждого, совсем чуть-чуть.
– Чушь! – раздраженно фыркает дед. – Ты, возможно, и не мастер, зато из уважаемой семьи. И с головой у тебя порядок. А чушь похожую нес этот, как его там? Он еще говорил, что от ЛСД у детишек просыпаются способности.
По статистике, на тысячу нормальных людей приходится всего один мастер, а из них большинство – шестьдесят процентов – работают с удачей. Но люди обожают делать нелепые ставки. Уж дедушка должен знать.
– Тимоти Лири.
– Ну да. Помнишь, как все обернулось? Те сосунки начали дотрагиваться до всех подряд и слетели с катушек. Им казалось, что они прокляли кого-то, схлопотали проклятие, умирают от отдачи. Буквально разорвали друг друга на куски. Шестидесятые, семидесятые – глупость и ложь. Сумасшедшие рок-звезды прикидывались пророками и волшебниками; Великолепный Фредди, к примеру. Знаешь, сколько настоящих мастеров на него работало?
Дедушка теперь будет долго распинаться. Я уже раз сто слышал эти истории, но он как глухарь на току. Встревать бессмысленно. Хотя вдруг какую-нибудь новую байку расскажет?
– А ты нанимался? Тебе тогда сколько было? Двадцать? Тридцать?
– Я работал на старика Захарова. Халтур не брал. Зато знаю таких, кто нанимался. Один парень знакомый ездил на гастроли с «Блэк Хоул Бэнд». По физической силе спец. Настоящий профи. Кто к группе прикапывался, получал от него по полной.
Дед смеется.
– Я думал, в основном мастера эмоций были нарасхват?
Сумел-таки он меня заинтересовать. Обычно дедушка толкает свои речи перед всем семейством, а я вроде как лишний, случайно подслушиваю. Но сейчас мы вдвоем. Мне вспоминаются старые фотографии из интернета, музыкальные репортажи с канала VH1. Певцы с козлиными головами. Русалки бьются в стеклянном бассейне с водой и тонут, ведь мастер трансформации сама не ведала, что творила, когда превращала их. Люди с огромными мультяшными глазами. Она одна все это наворотила, а потом умерла в гостинице от передоза, в окружении несущих околесицу человекоподобных зверюшек.
Сегодня такие штуки официально запрещены. Да и нанимать особо некого. Вроде был один мастер трансформации в Китае, но куда делся – никто не знает.
– С толпой невозможно работать. Народу слишком много. Один парнишка пытался. Решил, что он самый умный и справится с отдачей. Позволил себя коснуться сотне человек по очереди, устроил им настоящую эйфорию. Превратился в эдакий наркотик.
– Так ведь и отдача тоже эйфория, так? Чего же плохого?
Кошка вспрыгивает на диван и принимается драть когтями подушки.
– Вот именно. Вы, молодежь, всегда так: считаете себя бессмертными и всемогущими. Будто первые додумались до подобных глупостей. Он под конец спятил. Стал счастливым полоумным шизиком, но именно что шизиком. Сынок одной шишки из клана Бреннанов. Ну, хоть было кому о нем позаботиться, по крайней мере.
Опять заладил про тупую молодежь и мастеров-недорослей. Я тянусь погладить кошку, и она замирает. Не мурлычет, просто застывает совершенно неподвижно.

Вечером делаю набег на шкафчик для лекарств. Проглатываю две таблетки снотворного и засыпаю. Кошка пристроилась под боком.
На этот раз никаких снов.

Кто-то трясет меня за плечо:
– Просыпайся, соня.
Дед протягивает чашку. Кофе опять крепкий, но сейчас это кстати. Голова будто песком набита.
Натягиваю штаны и по привычке сую руки в карманы. Чего-то не хватает. Где амулет? Мамин, тот, что Мора не взяла.
Помни.
Залезаю под кровать. Но там только пыль, позабытые книжки в мягких обложках и двадцать три цента.
– Ты чего?
– Да так.

В детстве мама ставила нас троих в ряд и объясняла: нет ничего важнее семьи, доверять можно только друг другу. Потом по очереди трогала за плечи голыми руками, и нас захлестывала, в буквальном смысле удушала братская любовь.
– Поклянитесь любить и защищать друг друга любой ценой. Вы не должны вредить друг другу и друг у друга воровать. Нет ничего важнее семьи. Только родные любят по-настоящему.
Мы плакали, обнимались и клялись.
Со временем, через месяц-другой, магия эмоций ослабевает. Через год вспоминаешь свои слова и поступки и краснеешь от собственного идиотизма. Но сами эмоции не забываются – зашкаливающие, рвущиеся наружу. Только тогда я и чувствовал себя по-настоящему в безопасности.

Выхожу с чашкой в руках на улицу проветриться. Иду медленно, отмеряя шаги; глубоко и резко вдыхаю холодный чистый воздух, словно утопающий.
У меня из карманов то и дело что-нибудь выпадает. Пока я не расклеился совсем, надо машину проверить. Буду ведь дурак дураком, если амулет завалился за сиденье или на полу лежит. Вот бы так и оказалось. 
Достаю мобильник. Несколько раз звонила мама. Бесится, наверное, что теперь по телефону-автомату меня не достать. Набираю номер Баррона. Потом ей перезвоню, сейчас нужно, чтобы мне честно ответили на вопрос, а не пытались защищать. Голосовая почта. Снова и снова нажимаю повтор. Кого же еще спросить? Наконец до меня доходит: можно и в общежитие напрямую позвонить.
В Принстоне комнату Баррона почему-то не могут найти, но я помню имя его соседки. Она берет трубку. Голос чуть хриплый и приглушенный. Разбудил я ее, что ли?
– Привет. Мне нужен Баррон, я его брат.
– Он больше здесь не учится.
– Как так?
– Отчислился еще в начале семестра, – голос стал рассерженный; проснулась, видимо. – Ты его брат? Он оставил кучу вещей.
– Забыл, наверное. С ним такое часто.
С Барроном действительно такое часто, но что-то мне эти фокусы с памятью не нравятся.
– Могу забрать, если надо.
– Я уже выслала их по почте.
Она замолкает. Что между ними произошло, интересно? Вряд ли братец бросил Принстон из-за девчонки. Да как он вообще мог бросить Принстон?!
– Он сто раз обещал их забрать, но так и не появился. И за пересылку деньги не вернул.
Я лихорадочно размышляю.
– А адрес остался? Ну, куда ты посылала вещи.
– Да. А ты точно его брат?
– Сам виноват, что не знаю, где он, – мне приходится врать на ходу. – Вел себя после смерти отца как свинья, мы поругались на похоронах, и после я не брал трубку.
Ничего себе, как голос срывается в нужных местах.
– Боже мой.
– Слушай, я просто хочу перед ним извиниться.
Добавляю к рассказу подробностей. Получился виноватый тон? На самом-то деле мне страшно, даже руки похолодели.
На том конце что-то шуршит.
– Ручка есть?
Записываю адрес прямо на ладони, благодарю, вешаю трубку и бреду к дому. Дедушка вытаскивает из-за кухонного шкафа пачку старых поздравительных открыток. Все перчатки у него в блестках. Странно. После уборки комнаты кажутся пустыми. Шаги отдаются гулким эхом.
– Мне опять нужна машина.
– А спальня на втором этаже? И гостиная. И крыльцо. И в коробки все надо упаковать.
– Доктор звонил. Говорит, нужны еще какие-то анализы.
Размахиваю телефоном: мол, с меня взятки гладки.
Настоящий фокус в том, чтобы врать и самому верить. Только так, иначе поймают. Хотя у меня-то, конечно, уровень совсем не тот.
– Ну-ну, я так и подумал.
Дед вздыхает. Вот сейчас скажет, что раскусил меня, позвонил Черчиллю или вообще все знал с самого начала. Но ничего подобного, он достает из кармана ключи.
В «бьюике» амулета нет, ни на полу, ни под сиденьем. Только смятая обертка. Притормозив на заправке, покупаю три шоколадки и кофе. Стоя у кассы, вбиваю в GPS на мобильнике новый адрес Баррона. Это в Трентоне, но улицы такой я не знаю. У меня зародилось смутное подозрение, что все это как-то связано между собой: мое хождение во сне, бардак в голове у Моры, отчисление Баррона и даже пропавший амулет. В глубокой задумчивости нажимаю на педаль газа.
Очень-очень странно, но почему-то впервые за долгое время во мне крепнет непонятная уверенность: я двигаюсь в верном направлении.

Четырнадцатый день рождения Лила отмечала в большой гостинице в центре города. Гостиница, естественно, принадлежала ее отцу. Собралась куча мастеров. Они передавали друг другу странные конверты, имеющие мало отношения к имениннице, шушукались про свои дела. Таким, как я, слышать подобные разговоры не полагалось. За час до начала праздника Лила привела меня к себе комнату. Огромная футболка с мультяшной кошкой, на лице – толстый слой косметики, черные тени с блестками, волосы, теперь ярко-белые, торчали в разные стороны.
– Ненавижу! Терпеть не могу такие вечеринки.
Она уселась на кровать. Перчаток на ней не было.
– Можешь утопиться в ведре с шампанским.
Лила не обратила на шутку внимания.
– Давай проколем друг другу уши. Хочу тебе проколоть.
У нее уже есть пара маленьких сережек. Я еще подумал: вот бы попробовать на зуб – наверняка настоящие жемчужины. Она рассеянно дотронулась до одной, словно в ответ на мои мысли.
– Это в семь лет, пистолетом. Мама обещала купить мороженое, если не заплачу. Но я ревела все равно.
– А теперь хочешь еще одну дырку? Думаешь отвлечься? Или просто меня рада помучить?
– Типа того.
Лила таинственно улыбнулась и принесла из ванной вату и английскую булавку, потом достала из мини-бара бутылочку с водкой.
– Возьми лед в коридоре.
– Ты могла бы подруг попросить. Мы, конечно, тоже друзья, но…
– С ними трудно. Лорейн и Марго что-то наплели Дженнифер, и теперь она меня ненавидит. Все время выдумывают про меня чепуху. Ну их! Мне нужен лед.
– Командирша.
Она смерила меня спокойным взглядом.
– Когда-нибудь я буду отдавать приказы. Как папа. Надо учиться. Ты-то меня хорошо знаешь. Я всегда такая была.
– Может, я не хочу уши протыкать.
– Девчонкам нравится, когда у парней сережки. К тому же я тебя тоже хорошо знаю. Ты на самом деле любишь подчиняться.
– В девять лет, может, и любил.
Но я все равно пошел в коридор и принес льда в ведерке для шампанского. Лила прямо на пол стряхнула с тумбочки стопку дисков, нижнее белье, какие-то бумажки, уселась сверху и сказала театральным шепотом:
– Иди сюда. Надо раскалить булавку. Вот так, смотри.
Чиркнула спичкой. Глаза у нее сияли.
– Как кончик почернеет – значит, стерилизовалась.
Я послушно убрал растрепанные волосы и склонил голову. Покорная жертва. От прикосновения льда мороз пошел по коже. Лила сжала меня коленками.
– Не шевелись.
И дотронулась холодными пальцами до уха. Талая вода стекала у нее по запястью, капала с локтя. Мы тихо ждали, словно следуя какому-то ритуалу. Через минуту она убрала лед и воткнула булавку, медленно-медленно.
– Ой!
В последний момент я дернулся. Лила засмеялась:
– Кассель, у тебя булавка торчит.
– Больно!
Возглас получился удивленный. Но не только от боли. Все чувства смешались, я ощущал прикосновение ее бедра.
– Можешь мне сделать еще больнее.
И резко нажала. Я судорожно вздохнул.
Она слезла с тумбочки и потянулась за новым кубиком льда. Глаза по-прежнему сверкали.
– Теперь ты. Только надо сильно надавить, чтобы проколоть хрящ.
Я нагрел булавку и воткнул ее прямо над сережкой. Лила закусила губу, у нее на глазах выступили слезы, но она не кричала, только вцепилась изо всех сил мне в штаны. Кончик чуть-чуть погнулся, и я испугался, что не смогу проткнуть насквозь. Но вот он, щелк – и вышел с другой стороны. Лила задохнулась, а я аккуратно застегнул булавку. Странное получилось украшение. Она намочила вату водкой, стерла кровь и трясущимися руками налила нам по рюмке.
– С днем рождения.
В коридоре послышались шаги, но Лила, будто ничего не замечая, потянулась вперед и горячим, как спичка, языком дотронулась до моего уха. Я вздрогнул от неожиданности. Смотрел на нее ошалевшими глазами, поверить не мог, что все это наяву. Она высунула язык, на нем алела капелька моей крови.
Тут дверь открылась, и вошла ее мамаша. Хмыкнула раздраженно, но Лила и бровью не повела.
– Что здесь происходит? Тебе уже вниз пора.
– А я опоздаю, это так стильно.
Уголки ее губ приподнялись в недоброй ухмылке.
– Вы пили?
Захарова смотрела на меня как на пустое место.
– Вон.
Я протиснулся мимо нее и вышел.
На вечеринку я в итоге опоздал. Пришел, когда праздник был уже в разгаре, чувствовал себя не в своей тарелке, никого там не знал. Ухо пульсировало. От переизбытка чувств дурачился перед ее друзьями, как идиот, разошелся так, что какой-то парень – ее одноклассник – дал мне по морде в туалете. Я толкнул его, он ударился головой о раковину. А на следующий день Баррон сказал, что Лила теперь его девушка. Они об этом договорились, как раз когда меня выставили из гостиницы.

GPS выводит меня к новому жилищу Баррона. Тротуар весь в трещинах, у нескольких домов окна заколочены досками. В доме у брата тоже одно стекло разбито и кое-как заклеено скотчем, вместо занавесок – газета. Я стучусь. С двери кусками отваливается старая краска. Снова стучусь, выжидаю, стучусь опять. Мотоцикла поблизости нет. Свет не горит.
Два замка, проще простого. Просунув в щель водительские права, открываю первый. Со вторым придется повозиться. Достаю из багажника кусок проволоки и сую в скважину. Надо хорошенько пошевелить, чтобы сработало. Слава богу, брат не обзавелся приличным запором. Поворачиваю ручку, подбираю с пола права и вхожу.
Я вообще туда вломился? Гладкая столешница и кухонные шкафы облеплены записками: «В блокноте – все, что ты забыл», «Ключи на крючке», «Счета оплачивай наличкой», «Ты Баррон Шарп», «Мобильник в куртке». На раковине – открытый пакет с прокисшим молоком, в нем плавает мусор и пепел от сигареты. Стопки нераспечатанных конвертов со счетами, в основном по студенческому займу.
«Ты Баррон Шарп». Ясненько.
Посреди комнаты стоит стол, заваленный коричневыми папками. Сверху ноутбук. Усевшись, я просматриваю бумаги – мамина апелляция. Пестреют ярко-красные пометки. Так Баррон бросил колледж, чтобы вести ее дело? Кто его знает. Вряд ли только поэтому. На большом блокноте надпись: «Февраль – апрель». Опять суд? Нет, больше похоже на дневник. На каждой странице указана дата, а потом подробный перечень: что ел, с кем говорил, как себя чувствовал. В довершение список того, что необходимо запомнить. Сегодня, например:

«19 марта. 
На завтрак протеиновый коктейль. 
Пробежка. 
С утра чувствовал легкую апатию и боль в мышцах. 
Надел светло-зеленую рубашку, широкие черные штаны, черные ботинки (Prada). 

Мама опять жаловалась на сокамерниц. Рассказывала, как без нас плохо. Боится, что мы выйдем из-под контроля. Сыновья выросли, хорошо бы она это поняла. Но вряд ли. Суд уже скоро, что мы будем делать, когда она вернется домой? 
Говорит, что соблазнила какого-то миллионера, очень на него рассчитывает. Я послал ей газетные заметки про него. Боюсь, она снова впутается в неприятности. Этот малый наверняка что-то подозревает. А если и нет, то скоро начнет. Надо быть потише после освобождения. Но разве ее убедишь? Сомневаюсь. 
Не помню своих одноклассников из старшей школы. Столкнулся с кем-то на улице и не узнал. Наврал, что брат-близнец Баррона и учился в другом месте. Надо просмотреть выпускной альбом. 
Филип нудит, как всегда. Делает вид, что готов, но я-то знаю – прикидывается. Не просто слабоволие, но романтическая дурь: он хочет верить, что им манипулируют, заставляют. Нет чтобы признаться, что просто жаждет власти. Достал уже. Но Антон доверяет ему, а не мне. Зато Антон уверен: я сделаю что задумал. В отличие от Филипа. 
Может, когда получим деньги, сможем контролировать маму? Хотя бы ненадолго. Когда все закончится, Антон будет нам должен по гроб жизни». 

Больше про сегодня ничего не написано. Просматриваю прошлую неделю: отдельные подробности, обрывки диалогов, ощущения – Баррон будто боится все забыть. Опасливо открываю ноутбук. Там еще какая-нибудь безумная чертовщина? Компьютер выходит из спящего режима, в браузере ролик с YouTube – моя прогулка по крыше.
Снимали мобильником, поэтому качество отвратное. Я похож на бесформенное белое пятно. Но меня все равно передергивает, когда расплывчатая фигурка теряет равновесие. Кто-то выкрикивает: «Прыгай!», камера смещается, переходит на толпу. И тут я вижу ее – под кустом сидит и вылизывается белая кошка. Та самая, из сна. Прокручиваю видео еще раз. Вот она. Чушь какая-то. Как там очутилась кошка из моего сна? К тому же как две капли воды похожая на ту, из сарая.
Надо найти в блокноте тот день.

«15 марта. 
На завтрак яйца. 
Пробежка. 
С утра чувствовал себя нормально. Выщипал волосы из носа. 
Надел темно-синие джинсы (Monarchy), пальто, голубую рубашку (HUGO). 

Залез в почтовый ящик К. и нашел там ссылку на YouTube. На видео отчетливо видно Л., но где она теперь? К. в старом доме, но там Д., следит. Ф. говорит, что разберется. Это он виноват во всем. 
Берегись мартовских ид. Да уж. Нашел ошейник, но непонятно, как она выбралась. Ф., наверное, не застегнул как следует. Хорошо бы обернуть все в свою пользу: пусть Ф. и А. из-за этого сцепятся. Надо держать все под контролем». 

«Под контролем» дважды подчеркнуто. Даже страница порвалась – так сильно нажимали на ручку.
Буквы расплываются перед глазами. К. – это Кассель, а видео – про крышу. Ф. – Филип. А. – наверное, Антон (Баррон про него писал и раньше). Д.? Понял! Дед. Л.? Лила? Но ведь тогда получается бессмыслица.
Снова просматриваю ролик. Сцену за сценой. Лиц почти не разглядеть: камера движется слишком быстро, изображение смазанное. Среди учеников Лилы точно нет. Никакой мертвой девчонки. Обычные школьники. Ошейник? Ошейник на кошке?
«Только ты можешь его снять».
Идиотство какое получается. Ухмыляюсь, как дурак.
Где тут ванная? Надо бы сполоснуть лицо. Мечусь по дому, и вдруг меня останавливает резкий запах. Заглядываю в комнату – пусто, только у окошка стоит открытая клетка. В ней разбросаны пожелтевшие клочки газеты. Пахнет кошачьей мочой. Обрывков много, как будто животное долго держали взаперти и не убирали за ним.
Разглядываю клетку, затаив дыхание. На прутья налипло несколько белых шерстинок. Пятясь, выхожу из комнаты.
Баррон теряет память. И Мора. И я, видимо, тоже. Не помню, как убил Лилу. Не помню, как попал на крышу. Не помню, куда делся амулет.
Допустим, кто-то крадет воспоминания. Логично. Допустим также, кто-то наслал тот сон, где кошка просит о помощи. Наложил проклятие. Если так, надо было до меня дотронуться, притом без перчаток. Белая кошка спала в моей кровати, значит, дотрагивалась. На видео – тоже она.
Сон наслала кошка? Нелепо. Животные не сочиняют музыку, не пишут стихи и проклятия, разумеется, не насылают.
А если это на самом деле девчонка? Лила, мастер сновидений. Тогда, выходит, у меня не просто украли воспоминания об убийстве. Все было совсем не так. Выходит, она жива.

Глава восьмая

Бежевая плитка в ванной Баррона кажется странно знакомой. А может, и нет.
Получается, та белая кошка – Лила? Сумасшествие. А Баррон все время держал ее здесь взаперти? Еще более дико. Неужели я никого не убивал? Эта мысль окончательно выводит меня из равновесия. Что же делать?
Смотрю на свое отражение: волосы всклокочены, вместо глаз две черные кляксы. Страшно ли мне? Убийца я или нет? Не поехала ли крыша?
В зеркале виден краешек ванной. От неожиданного нахлынувшего чувства дежавю кружится голова. Ноги подкашиваются, я чуть не падаю.
Я бился в воде, руки превратились в щупальца, потом в морские звезды, потом в извивающихся змей. Все шло не так. Я разваливался на куски, голова ушла под воду и…
Опять я что-то забыл?
Скорчившись на полу, протягиваю руку к водопроводному крану. Почему-то кажется, я знаю, какой он на ощупь. Память окончательно сходит с ума, на реальность уже совершенно не похоже: вспоминаю, как вместо пальцев выросли черные изогнутые когти.
Меня захлестывает нестерпимый животный страх. В голове стучит одна-единственная мысль: нужно выбираться отсюда. Спешу на улицу, на автопилоте запираю дверь, сажусь в машину и пытаюсь успокоиться. Глупый ребенок спасается от воображаемых привидений. Съедаю шоколадку, не чувствуя вкуса, словно во рту песок, но все равно прожевываю и глотаю.
Надо во всем разобраться. В воспоминаниях черные дыры, и сколько я ни пытаюсь сосредоточиться, все без толку. Тут требуется мастер – такой, чтобы задавал поменьше вопросов и помог сложить воедино все кусочки, увидеть полную картину. Поворачиваю ключ в замке зажигания. Съездим-ка на юг.

Магазин на Девятом шоссе – в общем-то, и не магазин вовсе, а настоящий блошиный рынок: десятки маленьких лавочек теснятся прямо внутри огромного, похожего на склад здания. Мы с Барроном иногда уламывали деда или Филипа отвезти нас туда, а потом целый день болтались среди прилавков, разделенных плотными занавесками, уплетали хот-доги, покупали дешевые ножики и прятали их в сапогах. Там еще одна девчонка торговала соленьями из большой бочки, Баррон сразу же отправлялся с ней любезничать, при этом ворча, что ему приходится со мной возиться.
Ничего с тех времен не изменилось. Перед входом стоит большой ящик с пасхальными корзинками, рядом продавщица. Кроличьи шкурки – три на пятерку. Какой-то парень явно нацелился стащить парочку.
Вхожу. От запахов съестного громко урчит в желудке. Иду мимо лотков с бумажниками из кожи угря, с тяжелыми серебряными кольцами и оловянными драконами. В самом конце ряда расположились предсказатели – бархатные юбки, меченые карты. За пять долларов можно узнать, что «иногда вам одиноко даже среди друзей», или «страшная потеря сделала вас необычайно чувствительным», или даже «вы обычно застенчивы, но скоро окажетесь в центре внимания».
В Джерси полно таких местечек. Это ближайшее, чуть больше 30 километров от Карни. Тут предсказатели продают амулеты и этим зарабатывают на жизнь. Амулеты делают ушедшие на покой мастера. Можно даже краем глаза заметить, как кое-кто предлагает недорогие проклятия в обход криминальных кланов. А талисманов много, и они, как правило, работают, в отличие от тех, что продают в больших торговых центрах и на заправках.
Подхожу к задрапированному цветными шарфами столику.
– Косая Анни.
Пожилая женщина поднимает голову и улыбается. Один зуб у нее почернел, на лиловых атласных перчатках поблескивают пластмассовые и стеклянные кольца, несколько платьев надеты одно поверх другого, а к подолу пришиты маленькие колокольчики.
– Кассель Шарп. Как мама?
Анни торговала волшебными побрякушками задолго до моего рождения. Старая школа, конфиденциальность. Это важно, ведь я не могу разбрасываться даже теми скудными крохами информации, что у меня есть.
– Сидит. Поработала неудачно над одним богатеньким парнем.
Анни вздыхает. Она из моей реальности, ей такое рассказать не стыдно, она не будет удивляться, как, например, одноклассники. Гадалка наклоняется вперед:
– Выйдет скоро?
Киваю, хотя не уверен. Мама продолжает стоять на своем: мол, ничего противозаконного не совершала (ну конечно), обвинение строится на предрассудках и пустой болтовне (а вот в это уже можно поверить), и на апелляции все пойдет по-другому. А слушание между тем все откладывают.
– Скучаешь?
Снова киваю, но и тут полной уверенности нет. Сейчас-то она далеко и не может чуть что поставить все с ног на голову. В тюрьме она – великодушная, хоть и немного тронутая мамаша, а дома сразу снова превратится в деспота.
– Мне нужен талисман, а лучше парочка. Для памяти. Только настоящие.
– Настоящие? А ты думаешь, я какие продаю?
– Не думаю, а знаю, – улыбаюсь я.
Анни недобро усмехается и треплет меня по щеке; как еще зацепку не боится поставить на атласной перчатке, ведь побриться-то я забыл.
– Ты похож на братьев. Знаешь, как про таких, как вы, говорят? Рожица смазливая, а самого черта обдурит.
Ничего себе комплимент. Но я краснею и опускаю глаза.
– И еще мне надо кое-что у вас спросить про проклятия памяти. Знаю-знаю, я не мастер, но очень надо.
Анни отодвигает колоду Таро и что-то ищет под столом. Достает большую пластмассовую коробку, там свалены в кучу разномастные камни. Она вылавливает блестящий ониксовый кругляш с дырочкой посредине и дымчатый кусок розового хрусталя.
– Садись. И давай по порядку. Сначала амулеты.
Настоящие талисманы часто выглядят убого. Эти два еще ничего. Я откидываюсь назад. Спинка у стула жесткая.
– Извините, но…
– Хочешь что-нибудь посимпатичнее?
– Да нет, поменьше.
Бормоча себе под нос, Анни снова начинает копаться в коробке, потом достает обыкновенный черный камешек, точь-в-точь как те, что валяются на обочине шоссе.
– Беру. Мне бы три таких, если есть. И оникс тоже.
Она вздергивает брови, но лишних вопросов не задает:
– Сорок. За каждый.
Вообще-то, можно и поторговаться, но Анни, наверное, включила в стоимость плату за нужную мне информацию. Незаметно протягиваю ей купюры, и гадалка ухмыляется, демонстрируя почерневший зуб.
– Итак, что ты хочешь знать?
– Как можно понять, что кто-то поработал над воспоминаниями? Получается просто черная дыра в памяти? А можно одно событие заменить другим?
Анни прикуривает самокрутку. Пахнет почему-то зеленым чаем.
– Я отвечу, но не думай, что я имею в виду кого-то конкретного. Я вообще ничего конкретного знать не знаю, это всего-навсего домыслы, улавливаешь? Просто делаю амулеты и иногда продаю те, что делают мои друзья, законом это не запрещено, пока, во всяком случае.
Она задела меня за живое.
– Понимаю, все потому что я не…
– Нечего нос воротить. Я не тебе вообще-то объясняю, а всем подслушивающим нас в данный момент. И поверь мне, таковые имеются.
– Кто?
Анни смотрит на меня, словно на дурачка, долго и пристально, потом затягивается и выдыхает облако чайного дыма.
– Правительство.
– Ага.
Наверняка у нее паранойя, а еще она, возможно, слегка не в своем уме. Но я все равно еле сдерживаюсь, чтобы не начать озираться.
– Касательно твоих вопросов – зависит от мастера. Лучшие из лучших работают безупречно: убирают воспоминание, а вместо него оставляют другое. Но бывают настоящие неумехи. Внушат, например, что ты должен им денег, получат свое и сотрут память, а ты потом и соображаешь: наличность пропала, но ты ничего не тратил – тут явный подвох. Между неумехами и профессионалами куча середняка: кое-то умеет, но работают так себе. После них остаются ниточки и кусочки. К примеру, помнишь ярко-синее небо, а сам день – нет. Или тоска одолевает, а причину определить не можешь.
– Зацепки.
Анни снова затягивается.
– Да, вроде того. Существует четыре типа проклятий: мастер может начисто стереть событие и оставить вместо него черную дыру (точно как ты и говорил); может заменить на другое, вымышленное, которого не было никогда; а может покопаться в памяти и что-нибудь вызнать или даже заблокировать доступ к определенным воспоминаниям.
– Заблокировать? А зачем?
Вожу затянутым в перчатку пальцем по безупречно гладкому круглому камешку.
– Заблокировать проще, чем стереть полностью, и, следовательно, дешевле. Точно так же просто изменить память легче, чем создать совершенно новое воспоминание. К тому же блок потом можно снять, и тогда ты все вспомнишь. Удобно в некоторых ситуациях.
Киваю, хоть и не совсем улавливаю суть.
– Мастер может смошенничать – поставит блок, а клиенту скажет, что все стер полностью, и получит свои денежки. Потом идет к жертве и предлагает снять блок, естественно, тоже не бесплатно. Бизнес гнилой, конечно, но разве у молодежи в наши дни осталось чувство профессиональной этики?
Анни пристально смотрит на меня.
– Родные никогда не рассказывали тебе об этом?
– Я же не мастер.
Стыдно-то как. Некоторые вещи нужно знать. Они могли бы рассказать мне хоть это. И дураку понятно, что думает обо мне семейство, если умалчивает даже о таком.
– Но твой брат…
Что-то не хочется больше про родственников, и я спешно перебиваю ее:
– А можно вернуть все как было?
Гадалка долго смотрит мне в глаза, и я опускаю взгляд. Прокашлявшись, она продолжает как ни в чем не бывало:
– Магия воспоминаний необратима, но голова-то у людей работает. Заставь, к примеру, всех запомнить, что ты немыслимо крут, они запомнят, но потом приглядятся и сделают выводы.
Выдавливаю улыбку, но в горле комок.
– А как насчет магии трансформации?
Анни пожимает плечами, на подоле тихонько позвякивают колокольчики.
– А что?
– Это тоже необратимо?
– Обратимо. Другой мастер может повернуть процесс вспять, если только жертву превратили в живое существо. Если, например, парня сделать лодкой, а потом обратно парнем, трансформацию он не перенесет. Живое превращается в неживое навсегда.
Навсегда. Спросить ее про девчонку, ставшую кошкой? Нет, нельзя сообщать такие подробности, я и так уже рискую дальше некуда.
– Спасибо.
Встаю. Не очень пока понятно, какая мне польза от этого разговора, ясно одно – чтобы добыть нужные ответы, придется хорошенько побегать.
– Передай деду привет от Косой Анни, – подмигивает гадалка.
– Ладно.
Не буду я ничего передавать, а то придется объяснять, зачем мотался в Карни. Отойдя на несколько шагов, вспоминаю еще кое-что и возвращаюсь:
– А мадам Захарова все еще живет в здешних краях?
Мама Лилы. Помню ее потерянный голос в трубке, ее взгляд в номере гостиницы, на дне рождения. Мне давно кажется, что она уже тогда, раньше меня самого, разглядела притаившееся внутри меня чудовище.
– Конечно. Куда же она из Карни? Муженек тут же откроет на нее охоту.
– Охоту?
– Он считает, будто жена в курсе, куда делась дочка, но ему не говорит. Я ее успокоила: она переживет мужа. Бриллиант бессмертия не всесилен.
– Тот, что он вместе с Лилой купил в Париже?
Не знал, что камень так называется. Вроде что-то там было про Распутина.
– Говорят, он заколдован: владелец якобы никогда не умрет. Чушь, в общем-то, ведь тогда получается, камень не просто отводит проклятия. Но пока он действует, ведь Захарова еще никому не удалось укокошить, а сколько народу пыталось. Вот бы взглянуть на этот талисман.
Анни наклоняет голову.
– А ты вроде был влюблен в Лилу? Да-да, точно, волочился за ней постоянно. И брат твой тоже.
– Да это когда было.
Гадалка поднимается и вдруг целует меня в щеку. От неожиданности я вздрагиваю.
– Два брата и одна девушка – тут добра не жди.

У Баррона была помимо нее куча других девчонок: одноклассницы, старше нас, все уже со своими тачками. Лила постоянно ему звонила, а я врал, почему брата нет дома, сочинял какие-то глупости, все надеялся, что она меня раскусит. Но ничего подобного, Лила всегда верила. Мы обычно говорили и говорили по телефону, пока он не являлся или она не засыпала.
Хуже всего получалось, когда Баррон брал трубку и разговаривал с ней таким скучающим, безразличным голосом, уставившись в телик. Он мне однажды сказал:
– Лила всего-навсего ребенок, не настоящая моя девушка, а так. Да еще и ехать до нее целых два часа.
– Так почему ты ее не бросишь?
Хорошо помню Лилин голос, ее дыхание в трубке, когда она засыпала. Как он мог хотеть кого-то еще?
Баррон ухмыльнулся в ответ:
– Чтобы не ранить девичьи чувства.
Я тогда хлопнул кулаком по обеденному столу, аж тарелки подпрыгнули, вместе с мусором.
– Она дочь Захарова, только потому ты с ней и встречаешься.
Брат ухмыльнулся еще шире:
– Как знать. Может, я с ней гуляю, чтобы тебе насолить.
Следовало рассказать Лиле всю правду, но тогда бы она перестала звонить.

Якудза зашивают в пенис жемчужины – по одной за каждый год отсидки в тюрьме. Бамбуковой щепкой делают надрез и заталкивают жемчуг в рану. Жутко больно, наверное. По сравнению с этим три маленьких камешка зашить в ногу – полная фигня.
Остановившись на парковке, я перелезаю назад, вываливаю содержимое полиэтиленового мешка прямо на сиденье (купил в ближайшем супермаркете), отворачиваю штанину на левой ноге. Сначала надо выбрить на голени небольшой участок, сантиметров пять-шесть, промыть водой из бутылки. Получается страшно медленно: дешевое одноразовое лезвие обдирает кожу.
Черт, забыл купить салфетки, чтобы промокнуть кровь. Снимаю рубашку и прикладываю к ноге. Щиплет, но я не обращаю внимания. Вообще-то, в мешке есть бутылка перекиси водорода. Ладно, может, позже, когда соберусь с силами, а пока и так больно.
Достаю еще одну бритву. За окном снуют люди – семейные пары толкают перед собой тележки с покупками, смеются дети, прохаживаются мужчины с бумажными стаканчиками. Виновато отворачиваюсь и шепчу про себя: «Не смотрите», а потом прижимаю острое лезвие к коже.
Даже страшно немного – насколько легко оно входит, почти никакой боли, как от небольшого укуса. По телу разливается странный холод, руки-ноги словно чужие. Сначала почти ничего не видно, только едва заметная тонкая линия, затем выступает кровь – сперва маленькими каплями, потом набухает длинная красная полоса.
Самое жуткое – заталкивать камешки внутрь. Нестерпимо больно, как будто сдираешь кожу живьем. Три камня, по одному за каждый год, что я считал себя убийцей. Изо всех сил сдерживая тошноту, я заправляю нитку в иголку и накладываю два кошмарных кривых стежка.
Мне надо домой. Вот заберу Лилу, и ударимся вместе в бега. Как можно дальше отсюда. В Китай, например. Найду там мастера, чтобы превратить ее обратно. Может, пойдем к Захарову, и я попробую ему все объяснить. Прямо сегодня вечером.
Разговор с Косой Анни не прояснил главного: кто был тем мастером памяти. Но теперь я знаю – надо мной поработали. Наверное, это Антон, он и братья точно что-то затевают. Хотя он вроде бы специализируется на удаче, но, может быть, это он заставил меня так думать. И к Баррону в башку, видимо, залез. С одобрения Филипа.
Вспенивается перекись водорода. Ничего, пускай кружится голова, пускай руки трясутся. Дело сделано. Никто больше не заставит меня забыть. Ничего и никогда.

Выхожу из машины. Двери сарая распахнуты. Внутри ни кошек, ни капканов. Никто не таращится на меня из темноты. Что случилось? Целую минуту стою там как вкопанный, а потом бегу в дом. Врываюсь на кухню и кричу деду:
– Где кошки?!
Он поднимает глаза от кипы дырявого постельного белья:
– Твой брат позвонил в приют для животных. Они приезжали днем.
– А как же белая кошка? Моя кошка!
– Ты все равно не смог бы ее оставить. Она попадет к хорошим людям, которые сумеют о ней позаботиться.
– Как ты мог? Почему ты им позволил?
Дед протягивает руку, но я отшатываюсь. Мой голос дрожит от ярости:
– Который из них? Кто позвонил в приют?
– Не вини его. Он просто хотел как лучше. Кошки устроили в сарае настоящий свинарник.
– Кто?
Старик расстроено пожимает плечами:
– Филип.
Он все еще говорит, объясняет что-то про котов и про приют, но я уже не слушаю. Баррон, Мора, мои украденные воспоминания, моя белая кошка… Филип заплатит. За все. И притом с процентами.

Глава девятая

Ненавижу приюты для животных за сочетание запахов мочи, экскрементов, собачьей еды и мокрой газеты. А еще ненавижу бесконечное подвывание и отчаянный скулеж, доносящийся из клеток, а ты ничего не можешь для зверей сделать и чувствуешь вину. Уже в первом приюте мне не по себе. Ее я нахожу только в третьем. Белую кошку.
Она сидит и смотрит сквозь прутья, не вопит и не трется о решетку, как другие. Взгляд змеиный – вот-вот ужалит.
И совсем не похожа на человека.
– Кто ты такая? Лила?..
Она подходит ближе и жалобно мяучит. По спине у меня от страха и отвращения пробегает дрожь. Кошка не может быть девчонкой.
Меня захлестывают образы из прошлого. Тот последний раз, когда я видел Лилу, чувствовал запах крови, смотрел на мертвое тело и улыбался. Неужели все это колдовство? Но воспоминание такое настоящее. Я словно вру сам себе, что она жива, что ее можно спасти. Словно схожу с ума.
Кошка смотрит на меня разными глазами – один голубой, другой зеленый. Пускай я спятил, пускай это невероятно, я точно знаю: это она, Лила.
Поворачиваюсь и иду прочь. Лила громко кричит, но я заставляю себя не обращать внимания. За конторкой полная женщина в футболке с изображением ризеншнауцера объясняет парнишке, где развесить объявления. У него, кажется, сбежал королевский питон.
– Я хочу забрать белую кошку.
Она протягивает мне стандартную форму: адрес моего ветеринара, сколько лет я живу в своем районе, одобряю ли операцию по удалению когтей. Про ветеринара пропускаю, а в остальных графах пишу подходящие, как мне кажется, ответы, им должно понравиться. Руки трясутся, я как будто выпал из жизни, угодил в иной временной поток, совсем как после аварии, в которой погиб отец. Секунды то убыстряют, то замедляют свой бег. Нужно забрать кошку, уйти отсюда, затаиться где-нибудь и переждать, пока все не вернется в норму.
– Это дата рождения?
Регистраторша постукивает по заявлению. Киваю.
– Тебе семнадцать.
Она показывает на самый верх страницы, а там значится большими буквами: «Забрать животное из приюта могут только лица старше восемнадцати лет». Обычно я слежу за подобными мелочами очень внимательно, готовлюсь, просчитываю возможности. Но сейчас только и остается, что тупо пялиться в документ и, как выброшенная на берег рыба, судорожно хватать ртом воздух.
– Но вы не понимаете…
Регистраторша хмурит брови.
– Та кошка – моя. Кто-то по ошибке ее сюда принес, на самом деле она моя.
– Ошейника на ней не было, адреса тоже.
Поймала меня на вранье, я фальшиво ухмыляюсь.
– Она его постоянно снимает.
– Парень, кошка бродячая, жила в сарае, привезли ее всего пару часов назад. Если кто-то ее и кормил, то не очень хорошо.
– Правильно, раньше она жила в сарае, но сейчас она живет со мной.
– Не знаю, в чем тут дело, – качает головой женщина, – но рискну предположить: родители тебе не разрешили ее оставить и отправили сюда. Какая безответственность…
– Да нет.
Что, интересно, она сделает, если рассказать, в чем действительно тут дело. Смех, да и только.
Бряцает колокольчик над входной дверью, появляется целое семейство. Дама со шнауцером смотрит на них с улыбкой.
– Мы хотим щеночка! – кричит с порога маленькая девочка, перчатки у нее измазаны шоколадом и весь рот тоже.
– Стойте, подождите, – прошу я в отчаянии.
Регистраторша бросает на меня жалостливый взгляд.
– Уговоришь родителей – хотя бы одного, – тогда возвращайся.
Делаю глубокий вдох.
– А вы завтра работаете?
Теперь она явно злится, упирает руки в боки. Наверное, жалеет сейчас, что проявила сочувствие. Плевать.
– Я нет, но завтра тебе скажут то же самое: приходи с родителями.
Киваю, но ничего больше не слышу, все заглушают крики Лилы. Она плачет там, в клетке, плачет и плачет, и никто не приходит ей на помощь.

Папа научил меня, как быстро успокоиться, в случае, например, когда заходишь в дом и собираешься что-то украсть или отвечаешь на вопросы полиции. Сказал, надо представить себя на пляже, прислушаться к шуму голубых прозрачных волн, вообразить, как они лижут твои ноги. Вспомнить ощущение песка между пальцами, набрать в грудь побольше соленого воздуха…
Не помогает.

Сэм берет трубку после второго гудка и торопливо шепчет:
– Я на репетиции, Ставракис рвет и мечет. Давай быстрее.
Мне почти нечего ему предложить. Доверять соседу не стоит, но я почему-то доверяю, а доверие – ненадежная штука. Даже не знаю, согласится ли Сэм.
– Нужна помощь.
– Ты в порядке? А то голос слишком серьезный.
Старательно смеюсь.
– Нужно вызволить кошку из приюта. Считай, что побег из тюрьмы организовываем.
Сработало, Сэм хихикает.
– А чья кошка?
– Моя. Ты что думаешь, я полезу в петлю из-за незнакомой животины?
– Дай-ка догадаюсь: кошка невиновна, ее подставили.
– В точку, в тюрьму только так и попадают.
Вспоминаю про маму. Из горла рвется смешок – резкий, саркастический. Совсем не к месту. Сдерживаю его с трудом.
– Тогда договорились. Завтра…
– Ну да, он самый, – Сэм обращается уже не ко мне, голос приглушенный, как будто он прикрывает трубку рукой. – Хочешь с нами?
Еще что-то говорит, но уже не разобрать.
– Сэм!
Я изо всей силы ударяю кулаком по приборной панели.
– Кассель, привет.
Это Даника. Та самая, что вечно расхаживает с холщовой сумкой, на все имеет собственное мнение и в упор не замечает, что я ее избегаю.
– Что там с кошкой? Сэм сказал, тебе требуется помощь.
– Мне нужен только один человек.
Только ее мне не хватало для полного счастья.
– Сэм говорит, его нужно подвезти.
– А с его машиной что?
У моего соседа настоящий катафалк, бензина ест прорву. Поэтому, заботясь об экологии, Сэм его переоборудовал. Теперь машина ездит на альтернативном растительном топливе, и внутри всегда аппетитно пахнет картошкой фри.
– Точно не знаю.
Да, выбора, похоже, нет. Прикусив щеку, я с трудом выдавливаю:
– Тогда спасибо тебе большое, Даника. Ты настоящий друг.
Вешаю трубку, пока не наговорил гадостей. Как потом расплачиваться? Я же буду в долгу. Если дружба – союз в поисках выгоды, в этот раз я точно проиграл.

Дед в ярости. Как только появляюсь на пороге, он начинает вопить: я, дескать, взял автомобиль без спроса, это и мой дом тоже, поэтому именно я должен здесь горбатиться. Когда он принимается расписывать свою старость и немощность, не могу сдержать смех. Это злит его еще больше.
– Не ори! – огрызаюсь я и отправляюсь к себе в комнату.
Дед молча провожает меня глазами.

Хорошо, допустим всего на минуту, что кошка – это Лила. Нет, я пока в своем уме. Просто надо кое-что вычислить.
Кто-то ее превратил. Этот кто-то работает с моими братцами. Мастер трансформации, а значит, один (или одна) из самых сильных мастеров в Америке. Получается, мне крышка, ведь что я могу такому противопоставить?
На потолке приклеена скотчем репродукция Магритта – джентльмен из позапрошлого века смотрит в зеркало над каминной полкой, повернулся к зрителю ухоженным затылком, но в зеркале тоже отражается затылок. Мне понравилось, что лица не видно, потому я и купил эту картину. Только вот сейчас кажется, никакого лица у него и в помине нет.

В десять вечера звонит телефон. Сэм частит пьяным запинающимся голосом:
– Давай сюда, вечеринка в самом разгаре.
– Я устал.
Встать сил нет, уже целую вечность лежу и пялюсь на потрескавшуюся штукатурку.
– Давай. Я сам здесь только из-за тебя.
Перекатываюсь на бок:
– Это почему еще?
– Теперь я букмекер, и они меня обожают, – смеется сосед. – Гэвин Перри только что пива предложил! Это все ты, старик, вовек не забуду. Завтра вызволим твою кошку и…
– Ладно-ладно, где ты?
Забавно, Сэм помогает мне, при этом считает, что он у меня в долгу. Рывком поднимаюсь с кровати. Чего валяться, в конце-то концов? Лежу и думаю о Лиле, как она там мяукает в клетке, и безо всякого толка перебираю воспоминания одно за другим.
Сэм диктует адрес. Я знаю, где это. Родители Зои Пападополус вечно разъезжают по командировкам, поэтому у нее постоянно вечеринки.
Дед заснул перед телевизором. В новостях показывают губернатора Пэттона, сторонника второй поправки – той самой, которая обяжет всех принудительно пройти тест на владение силами. Пэттон распинается: мол, сами мастера должны поддержать поправку, продемонстрировать миру добрые намерения и законопослушность, а результаты проверки никто не узнает, полная конфиденциальность. Про доступ правительства к медицинским документам пока ни слова. Ну-ну.
Дедушка храпит. Забираю у него ключи.
Зои живет в огромном новом доме на Нешаник-стейшн – там таких несколько, а рядом лес. Подъездная дорожка заставлена машинами. Ворота распахнуты настежь, на крыльце какая-то девчонка, размахивая бутылкой вина, обнимается с коринфской колонной и истерически смеется.
– Что празднуем?
– Празднуем? – непонимающе повторяет она, потом улыбается: – Жизнь!
Не могу заставить себя улыбнуться в ответ. Зачем я здесь? Нужно что-то делать, вломиться, например, в проклятый приют. Когда мошенничаешь, самое сложное – бездействовать и выжидать. Тут-то нервы и сдают. Хорошо бы у меня не сдали.
Гостиная уставлена уже оплывшими свечами, вся мебель заляпана воском. Несколько мальчишек и девчонок сидят прямо на полу и пьют пиво. Один десятиклассник что-то говорит, и все оборачиваются ко мне.
Два года я бился, чтобы ничем среди них не выделяться. Какие-то пятнадцать минут – и все труды пошли прахом. Моя социальная жизнь, и без того нелепая и натужная, похоже, катится ко всем чертям.
Киваю собравшимся. Интересно, Сэм принимает на меня ставки? Самое время начать.
В кухне Харви Сильверман в окружении двенадцатиклассников опрокидывает одну рюмку за другой. Остальные толпятся снаружи, около бассейна. Для водных процедур холодновато, но там барахтается парочка учеников, прямо в одежде и с посиневшими губами.
Меня под руку берет Одри.
– Смотрите-ка, кто пришел! Кассель Шарп.
Моя бывшая девушка очень красивая, хотя сейчас взгляд у нее мутный и улыбка немного рассеянная. Около книжного шкафа Грег Хамсфорд что-то втирает девчонкам из хоккейной команды. Одри оглядывается на него. Интересно, они вместе сюда пришли?
– Как обычно, притаился в сторонке и наблюдает исподтишка, оценивает нас.
– Совсем нет.
Как ей объяснить? Я ведь больше всего боюсь, что оценивать будут меня.
– Мне нравилось с тобой встречаться.
Одри кладет голову мне на плечо – может, по старой памяти, а может, напилась. При некотором усилии можно принять это за ласку.
– Нравилось, как ты наблюдаешь за мной.
Я почти готов пообещать ей, что буду делать все как надо, сказала бы только – что.
– А тебе нравилось со мной встречаться? – едва слышно шепчет Одри.
– Это ведь ты меня бросила.
Тоже почти шепчу, слова получаются тихими и нежными. Скажу что угодно, пусть только не уходит, пусть говорит со мной. Когда мы вместе, все так ясно и просто, кажется, что я могу измениться, бросить старую жизнь.
– Но я тебя все еще не забыла. Думаю, нет.
– Да?
Наклоняюсь и целую ее. «Думаю, нет». Вот ты и не думай. Губы у нее мягкие, с привкусом текилы. Ужасный получается поцелуй, сплошь горечь и сожаление. Я точно знаю, что опять все порчу, но просто-напросто не умею по-другому.
Но Одри не отталкивает меня, она приподнимается на цыпочки, обнимает за плечи. Ее руки легонько щекочут мой затылок, и я улыбаюсь. Медленнее, еще медленнее. Уже лучше. Она легонько вздыхает, не прерывая поцелуя. Скольжу пальцами по ключицам, по впадинке на шее. Хочется поцеловать ее туда, перецеловать каждую родинку на молочно-белой коже.
– Эй, ну-ка убери от нее руки! – встревает Грег Хамсфорд.
Одри отшатывается и чуть не падает на него, а я словно со дна моря всплыл, даже в ушах гул. Совсем забыл, что мы на вечеринке.
– Ты напилась, – Грег хватает девушку за локоть, от чего та снова чуть не падает.
Сжимаю кулаки. Вот сейчас размажу его по стенке, ударю прямо в лицо! Оглядываюсь на Одри. Если испугалась или разозлилась – мокрого места от него не оставлю.
Но она отвернулась, на меня и не смотрит. Вся ненависть моментально превращается в презрение к самому себе.
– Что ты вообще здесь забыл? Тебя же вроде вывели на чистую воду и наконец турнули из школы.
– Не знал, что это школьная вечеринка.
Грег самодовольно улыбается.
– Кому ты тут нужен! Пудришь своей магией девчонкам мозги. Иначе-то никто на тебя и не посмотрит.
Вдруг вспоминаю Мору. Все вокруг расплывается, я будто смотрю на Грега с другого конца длинного темного туннеля. Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в кожаные перчатки, и бью изо всей силы, Грег летит на пол. Пинаю противника, потом еще и еще, но тут меня хватает за пояс Рауль Пэтак и оттаскивает прочь.
– Шарп, остынь.
Ударить, ударить его еще раз. Я вырываюсь, и кто-то заламывает мне руки за спину. Одри ушла. Грег поднимается на ноги и вытирает рот.
– Я про твою мать читал в газете. Ты точно такой же, Шарп.
– Если бы. Тогда бы ты со слезами на глазах умолял себя отдубасить, – усмехаюсь я в ответ.
– Выведите его, – командует чей-то голос, и Рауль тащит меня к дверям. Мы шествуем мимо бассейна, люди оглядываются, привстают в шезлонгах, явно предвкушая продолжение драки.
Пытаюсь вырваться из захвата, но когда меня отпускают, от неожиданности падаю на траву.
– Да какая муха тебя укусила? – Рауль тяжело дышит.
– Извини, – поднимаю глаза к ночному небу.
Оказывается, сзади меня держал Кевин Форд. Коротышка, но накачанный, рестлингом занимается. Он смотрит выжидающе, будто ждет, что я на него накинусь.
– Остынь. Совсем на тебя не похоже, старик.
– Забылся.
Вернее, забыл, что здесь всем был и буду чужой. Я стал их букмекером, попал в компанию, но другом не стану никогда. Вот и вся моя социальная жизнь.
Парни возвращаются в дом. Кевин говорит что-то, но слишком тихо – не разобрать, Рауль прыскает.
Снова смотрю в небо, усыпанное звездами. Меня никогда не учили различать созвездия. В детстве, помнится, я выдумал себе одно, но тут же потерял, поэтому теперь передо мной сотни ярких точек, хаос, лишенный какой бы то ни было логики.
Кто-то шуршит травой, подходит ближе, заслоняет ночное небо. Одри? Нет, Сэм.
– Вот ты где.
Медленно встаю на ноги, мы идем к машине. Сосед покачивается, а через несколько шагов его выворачивает прямо в куст гортензий под кухонным окном. Девчонки на террасе хихикают.
– Слава богу, ты приехал. Отвезешь меня домой?

Покупаю нам по стакану кофе в какой-то забегаловке, ему добавляю побольше сахара: может, протрезвеет. Но Сэма после нескольких глотков опять тошнит, прямо на парковке, остатками кофе он полощет рот. Я включаю радио, и мы слушаем песню про магию любви под аккомпанемент его желудочных спазмов. Да уж, магия… Как будто это романтично – когда тебе дурят голову.
– В детстве я часто воображал себя мастером, – начинает Сэм.
– Все так делают.
– Даже ты?
– Я в особенности.
Передаю ему свой стакан. Обычно предпочитаю черный кофе, но где-то тут завалялся пакетик сахара. Сосед качает головой.
– А как это понять? Когда ты узнал, что не мастер?
– Со всеми одно и то же: родители обычно велят детям не баловаться с магией. Мама, например, запугивала нас, говорила, что малыши умирают от отдачи, если начинают колдовать раньше времени.
– Но это же неправда?
Пожимаю плечами.
– Отдача может убить только мастера смерти, да и то если совсем уж не повезло. А сколько тебе лет, вообще неважно. Братья про способности узнали довольно рано. Баррон часто выигрывал, а Филип всегда побеждал в драках.
Помню, еще в средней школе маму вызывали к директору: Филип тогда сломал ноги трем здоровенным мальчишкам. Месяц мучился от отдачи, зато больше к нему никто не лез. Мать как-то умудрилась замять дело, и в полицию тогда обращаться не стали. Вот про Баррона ничего не помню.
– Как только проявляются способности, другие мастера учат тебя всяким секретам. Но про это я, как ты понимаешь, мало знаю.
– Разве тебе можно о таком рассказывать?
Завожу машину.
– Нет. Но ты пьян в стельку, завтра все равно ничего не вспомнишь.
Оттащив Сэма домой, в его огромный кирпичный особняк, я извиняюсь перед миссис Ю и выезжаю со стоянки, не переставая при этом напряженно размышлять.
Если кошка – Лила, мастер трансформации наверняка где-то в Штатах. Это очевидно, но раньше я об этом не задумывался. Правительство из штанов выпрыгнет, чтобы его заполучить, что уж говорить о преступных кланах. Поэтому братцы и затеяли весь сыр-бор; понятно, почему Филип подчистил мне память.
Настоящий мастер трансформации. Это они и хотели заставить меня забыть.

Глава десятая

Они ждут меня около кафе, сидя на капоте Сэмова «похоронного» «кадиллака» 1978 года выпуска. Сосед выглядит неважно, то и дело отпивает кофе из пластикового стаканчика, руки у него трясутся. Черная машина сияет; над хромированным бампером красуется наклейка «Езжу на растительном масле». На Сэме костюм и галстук, но пиджак, кажется, маловат; наверное, целую вечность провисел в шкафу за ненадобностью. Даника непривычно смотрится без школьной формы. Джинсы внизу обтрепались, на ногах шлепки, но зато белая рубашка как следует отутюжена.
– Машину починил?
Сэму явно неловко.
– Она…
– Я подумала, что раз обещала, то все равно приеду, – встревает Даника.
Оба врут. Но мне не до того. Вытираю вспотевшие руки о штаны.
– Спасибо большое, ребята, что гробите на меня свою субботу.
Да уж, настоящий джентльмен.
– Так что там с кошкой?
– Она друг семьи, – пытаюсь отшутиться.
Сосед поднимает глаза, на лице блестят капельки пота, у него тяжкое похмелье.
– Ты вроде говорил, это твоя кошка?
– Ну да. Была. Была моя кошка, – я совсем запутался, врать разучился, что ли? Никаких подробностей: любая выдумка лучше правды, слишком уж она нелепая, все равно никто не поверит. – Вот что нужно сделать. Ты мое сообщение не получил, как я вижу?
– Недостаточно внушительно выгляжу? Не похож на богатея? Завидуешь, небось, черной завистью? – Сэм гордо демонстрирует костюм.
– Выглядишь нелепо, точь-в-точь с ума спятивший дворецкий или официант.
– Ах вот почему ты так вырядился, – хохочет Даника.
– Вы ущемляете мое эго.
– Даника пойдет вместо тебя. Вид вполне подходящий.
– Сплошное унижение, – бормочет Сэм, откидываясь на капот. – Даника на самом деле богачка, поэтому так и выглядит.
– Ты, что ли, бедный? – парирует она.
Сосед со стоном надевает черные очки. Забавно получилось: его родители владеют сетью автосалонов, а сам он ездит на катафалке, да еще и растительным маслом его заправляет.
– Все просто, – объясняю я, стараясь не вспоминать, сколько раз хамил ей в школе. – Ты хорошая, послушная девочка, которая присматривала за бабушкиной кошкой, белой и пушистой, по кличке Кокосик. Кошка породистая, у нее есть длинное официальное имя, но ты его не помнишь. И дорогущий ошейник с кристаллами Сваровски.
Сэм привстает.
– У тебя персидская кошка? У них такие смешные злобные мордочки.
– Нет, – отвечаю я как можно спокойнее. Вдарить бы ему сейчас. – У меня нет кошки, кошка есть у нее. Дай мне закончить.
– Но у нее нет кошки, – Сэм смотрит на меня и осекается. – Ладно-ладно.
– Ты рассказываешь про Кокосика, а потом спрашиваешь, есть ли у них хоть какие-нибудь белые пушистые кошки. Ситуация отчаянная: бабушка возвращается в понедельник, и тебе крышка. Пообещай им пятьсот баксов за любую такую кошку, и чтоб молчали как рыбы.
Даника и Сэм удивленно смотрят на меня.
– Видеокамер внутри нет, я проверял.
– Я должна забрать кошку и отдать им деньги?
– Нет. Пушистой белой кошки у них нет. Моя – короткошерстная.
– Старик, с планом твоим какой-то косяк, – встревает Сэм.
– Все будет как надо.
Улыбаюсь самой своей широкой, самой обаятельной улыбкой.

Даника возвращается из приюта. Выглядит она слегка потрясенной.
– Как все прошло?
– Не знаю.
Черт, почему, ну почему я не могу сыграть за нее! Ее-то родители никогда не учили правильно врать, из-за этого теперь все пойдет коту под хвост. Я прикусываю губу.
– За стойкой сидела женщина?
– Нет, парень, худой такой. Думаю, лет двадцати.
– Что он сказал, когда ты упомянула деньги? И ошейник?
– Ничего, белых пушистых кошек у них нет. Не знаю, правильно ли я все сделала, была, прямо скажем, немного не в себе.
Я беру ее за руку.
– Ну конечно. Так и надо. Кокосик пропала, конечно, ты не в себе. Только скажи, ты номер ему дала?
Даника смеется.
– Тут парень как раз заинтересовался. А что теперь?
– Ждем, – я пожимаю плечами. – Чтобы приступить к следующей стадии плана, нужен как минимум час.
Даника смотрит на меня как в тот раз, когда я отказался вступать в этот ее клуб по защите прав мастеров, – словно я обманул все ее ожидания, но руку в перчатке не отнимает.
– А потом вступаю я? – спрашивает Сэм.
Я страшно нервничаю. Нужно быть очень аккуратным, если не сработает, непонятно, как выкручиваться. Придется бездомного бродяжку нанять, чтобы забрал кошку.
– Сам справлюсь.
– Хочу посмотреть на твое колдовство, – сосед, похоже, оскорбился.
Вытащил его сюда в субботу – получается, зазря?
– Ладно, только никакой самодеятельности.
Целых полтора часа мы сидим на стоянке, пьем кофе и горячий шоколад. Я весь как на иголках. Наконец, достаю из сумки пачку объявлений, а из маленькой коробочки браслет, кладу его в карман. Даника грызет кофейные зерна в шоколаде и смотрит на меня с подозрением. Как теперь возвращаться в Веллингфорд? Не слишком ли я себя выдал?
Может, сказать ей, что уже все, пусть едет домой? С другой стороны, надо было полтора часа назад ее отправлять, теперь-то что.
– Это зачем?
– Увидишь.
Мы перебегаем шоссе, когда загорается светофор, и медленно идем к приюту по боковой улочке. Народу куча, выходной. Все в основном толпятся в большой комнате, уставленной деревянными когтеточками. Котов там не меньше полусотни, они спят, шипят, умываются. Лилы нет. Сердце болезненно замирает: неужели ее кто-то забрал?
Лила… Я действительно верю, что это она. Лила – белая кошка.
Сэм смотрит на меня как на тронутого. Прокашливаюсь, прыщавый парень за стойкой регистрации поднимает глаза.
– Можно у вас повесить?
Я размахиваю объявлениями. Фотографию скачал из интернета – шикарный белый персидский кот без ошейника, один в один наша Кокосик. Сверху большими буквами значится: «Найдена кошка, звонить по телефону». Один экземпляр кладу прямо перед ним на стойку.
– Конечно.
Простачок из этого парня что надо: молодой, явно не прочь подзаработать и вдобавок оказать услугу красивой девчонке. Даника пригодилась как нельзя кстати.
Приклеиваю второе объявление. Только бы он в этом шуме и гаме успел разглядеть картинку. Встревает какая-то старушка с расспросами про питбуля. Сэм копошится сзади, толком не зная, что делать. Я как бы случайно роняю бумажку.
Старушка уходит. Надо привлечь внимание.
– Еще раз спасибо.
Наконец-то он взглянул на фото. Вижу, шестеренки заработали.
– Ты нашел эту кошку?
– Да, и очень хочу оставить себе.
Люди любят помогать другим, чувствуют себя такими хорошими, правильными, а обещание наживы – приятный бонус.
– Сестренка давно хотела кошку, на ушах стоит от радости.
Сэм бросает на меня косой взгляд. Да уж, перегибаю палку, надо бы потише и поспокойнее.
Достаю из кармана браслет. Стразы так и сияют.
– Вот, ошейник на ней был. И кто только додумался такое на кота надеть?
– Возможно, я знаю хозяев, – медленно отвечает парень, и в глазах у него загораются огоньки.
Сработала приманка. Тяжело вздыхаю.
– Черт, сестренка расстроится. Ну что ж, скажи им, пусть позвонят.
Настал момент истины. Смотрю в лицо своему простачку и вижу: купился. Парень-то, возможно, и неплохой, но как устоять перед кругленькой суммой, да еще и ошейник от Сваровски. И какой хороший повод позвонить Данике.
– Погоди. А можешь привезти ее сюда? Ее зовут Кокосик. Я знаю владельцев.
Поворачиваюсь к дверям, а потом обратно.
– Так обидно, я ведь уже рассказал сестре. Она обрадовалась. А у вас случайно нет другой белой кошки? Любой – я сестре упомянул только цвет.
– Конечно, есть, – он аж вскинулся.
Вздыхаю от облегчения, притом самого что ни на есть искреннего.
– Здорово. Я бы тогда ее взял для сестры.
Парень с ухмылкой кивает. Говорю же, люди любят помогать другим, особенно если им это выгодно.
– Класс. Давайте заявление. Ваша, как ее – Кокосик? – сейчас у него дома, мы ее привезем, – машу рукой в сторону Сэма.
– Весь диван, небось, в блохах, – ворчит тот.
Превосходно. Бросаю ему благодарный взгляд.
Простачок вручает мне форму, теперь-то я знаю, что писать: адрес ветеринара, имя вымышленное, и мне, разумеется, девятнадцать лет.
– Удостоверение есть?
– Да.
Лезу за бумажником, открываю его и удивленно смотрю на отделение для прав. Прав, конечно, там нет.
– Вот черт. Не мой сегодня день.
– Потерял?
Качаю головой.
– Не знаю. Слушайте, понимаю, это против правил. Я собирался еще в одном приюте их расклеить, потом поищу права. Может, ваш друг позвонит, и я прямо ему завезу кошку. Сестренка поймет.
Парень глядит на меня долгим оценивающим взглядом.
– А деньги за животное есть?
Я смотрю в заявление, хотя сумму знаю наизусть.
– Пятьдесят баксов? Конечно.
Звякает дверной колокольчик, входят люди, но он не отрывает от меня взгляда, облизывает губы. Достаю пятьдесят баксов и кладу на стойку. За последние несколько дней пришлось изрядно потратиться, еще и ставки эти неудачные. Возможно, нам с Лилой придется жить на мои сбережения, так что пора начинать экономить.
– Ладно, сделаю исключение, – говорит мой простачок и берет купюры.
– Ух ты, класс! Спасибо.
Главное – не переиграть.
– А наша пушистая кошка?.. – встревает Сэм.
Я замираю на месте. Ну зачем, зачем он суется?
– …Вы будете звонить насчет нее?
– Буду, – краснеет парень. – Хочу сделать ей сюрприз.
Подходит женщина с заполненным заявлением, нетерпеливо постукивает по стойке. Надо ускоряться.
– Так мы забираем кошку?
Кладу перед ним браслет.
– Ваша подруга, наверное, захочет и ошейник обратно.
Простачок смотрит на женщину, потом на меня, хватает браслет и исчезает в задней комнате. Через пару минут приносит картонную переноску для животных. Беру ее трясущимися руками. Сэм смотрит удивленно, но мне не до него. Получилось, у меня правда получилось! Это Лила мечется внутри коробки, Лила. Какой ужас, что она застряла в крошечном кошачьем тельце.
– Мы вернемся через час.
Уф, надеюсь, никогда больше его не увижу. Самая противная часть, ненавижу ее – знаю, что жертва будет ждать, надеяться, а потом стыдиться и винить себя. Ничего не попишешь.
Выхожу на улицу с переноской. Открываю ее на парковке возле кафе. Лила резко вцепляется мне в ладонь зубами, но при этом мурлычет.

Мама уверена, что благодаря своему дару может читать мысли. Говорит, будь я мастером, тоже бы смог. Наверное, из-за магии появляется склонность к мистике, но думаю, дела обстоят гораздо проще: на самом деле мама следит за лицами. Внимательный наблюдатель замечает на лице человека микровыражения, которые длятся меньше секунды и выдают его с головой. Мама так делает, хоть и бессознательно. И я замечаю.
Вот и сейчас, когда мы шли обратно к кафе, я точно знал, что Сэм бесится из-за аферы, из-за моего точного расчета и сыгранной им самим роли. Я знал это наверняка, хоть он и улыбался во весь рот.
Но я не мама, с эмоциями не работаю, поэтому повлиять на его чувства никак не могу.

Посадив кошку прямо на столик, я тянусь за салфетками – надо стереть кровь. Рука дрожит. Даника сияет так, словно перед ней не обычная кошка, а золотая.
Мяукнув, Лила принимается слизывать молочную пену с кружки. Смотрю на нее, и выть хочется.
Из-за кофейной машины на нас косится бармен.
– Не надо, – Даника отодвигает от Лилы кофе. Та сперва шипит, но потом чинно усаживается и начинает вылизывать лапу.
– Ты себе не представляешь, что он там провернул, – наклоняется к ней Сэм.
Перевожу взгляд с него на бармена. Другие посетители тоже обратили на нас внимание. Кошка продолжает вылизываться.
– Сэм, – говорю я предостерегающим тоном.
Он оглядывается.
– Знаешь, Шарп, у тебя странная паранойя и, как выяснилось, весьма своеобразные таланты.
Самодовольно улыбаюсь, хотя слышать такое не очень приятно. Столько работал, чтобы скрыть от одноклассников свое темное прошлое, темную суть, а теперь все пошло прахом за какие-то полчаса.
– И вся суета из-за маленькой киски. Так трогательно, – Даника наклоняет голову и чешет Лилу за ухом.
В кармане вибрирует телефон. Встаю, выбрасываю окровавленные салфетки в корзину и отвечаю на звонок:
– Привет.
– Давай-ка возвращай машину, пока я не позвонил копам и не заявил об угоне, – ворчит дед.
– Прости, пожалуйста, – отвечаю я сокрушенно, а потом до меня доходит смысл его слов. – Ну-ка, ну-ка, позвонишь в полицию? С удовольствием бы на это посмотрел.
Старик фыркает. Самому, небось, смешно.
– Езжай к Филипу. Он нас вроде как позвал на ужин. Мора стряпает. Она хоть готовить умеет, не знаешь?
Кошка трется о Данику.
– Может, я лучше пиццу закажу и посидим спокойно дома?
Что-то не хочется встречаться с Филипом. Как бы ненароком не плюнуть ему в лицо.
– Поздно, халявщик ты несчастный. Он меня уже забрал, а ты должен отвезти старого дедушку обратно домой. Так что быстро дуй сюда.
Не успеваю ответить, дед вешает трубку.
– Неприятности? – взволнованно спрашивает Сэм.
А если да? Он уже подумывает сбежать? Качаю головой.
– Опаздываю на семейный ужин.
Сказать, что я чертовски благодарен? Что жалею, что втянул их во все это? Но ведь получится вранье: на самом деле я жалею только себя из-за того, что пришлось раскрыться. Вот бы они все забыли. Магия воспоминаний кажется в эту минуту не такой мерзкой.
– Ох, а сможет кто-нибудь из вас приютить кошку на ближайшие несколько часов?
– Шарп, что ты затеял? – тяжело вздыхает Сэм.
– Я возьму, – вмешивается Даника, – но при одном условии.
– Можно, конечно, оставить ее в машине…
Забрать ее себе, смотреть в разноцветные кошачьи глаза и спрашивать снова и снова, Лила она или нет. Я вроде все для себя решил, но не помешает еще раз обдумать ситуацию.
– Нельзя, слишком жарко.
– Ты права, – улыбка получается натянутой. Качаю головой, словно стряхивая оцепенение. Я слишком выбит из колеи, слишком волнуюсь.
– А на ночь сможешь ее взять?
Кошка вдруг рычит, но я говорю ей:
– Спокойно, у меня есть план.
Друзья изумленно таращатся.
Не хочу оставлять Лилу одну, но мне нужно время – забрать деньги из библиотеки и раздобыть машину. Потом мы уедем из города, и она наконец будет в безопасности.
Даника пожимает плечами.
– Наверное. Сегодня я ночую в общежитии. После ужина родители отправляются на конференцию в Вермонт. У соседки по комнате аллергии нет. Мы сумеем ее спрятать. Да, думаю, справимся.
Лила опять рычит, но я все равно поднимаюсь из-за стола. Да уж, будет у них сегодня вечеринка в пижамах. Интересно, что приснится Данике? Холодно благодарю ее, голова занята расчетами.
– Погоди, не забудь про условие.
– Да, конечно.
– Подвези меня домой.
– Но я же… – встревает Сэм.
Даника не дает ему закончить:
– Мне нужен Кассель. И чтобы он зашел к нам на минуту.
Вздыхаю. Наверное, миссис Вассерман хочет со мной поговорить, все думает, я мастер.
– Времени нет, опаздываю к брату.
– Всего минута.
– Ладно, ладно.
Семья Вассерманов живет в Принстоне, совсем рядом с центром, в красивом кирпичном доме. На газонах цветут зеленые и желтые гортензии. Сразу видно: богатая семейка, старинный род, наследство, престижное образование, все дела – элита, одним словом. В такой особняк я никогда не вламывался.
Даника, конечно, заходит как ни в чем не бывало, бросает в прихожей сумку и ставит кошачью переноску на паркет. Коридор увешан офортами, изображающими человеческий мозг.
Лила тихо мяукает.
– Мама! – зовет Даника. – Мам!
В гостиной на блестящем отполированном столе бело-голубая ваза с уже несвежими цветами и два серебряных подсвечника. Руки так и чешутся запихать их к себе в рюкзак.
Оборачиваюсь. На лестнице стоит светловолосый мальчишка лет двенадцати и подозрительно пялится на меня, словно знает, что перед ним вор.
– Привет, ты брат Даники?
– Пошел к черту, – отзывается дитя.
– Добрый день! – доносится откуда-то издалека.
Иду на голос. Дверь в библиотеку приоткрыта. Возле стола на кушетке сидит миссис Вассерман, Даника ждет на пороге:
– Заблудился?
– Дом-то немаленький.
– Даника, заходите вы оба.
Даника заталкивает меня внутрь, а сама плюхается на стул возле окошка и принимается на нем крутиться. Аккуратно присаживаюсь на краешек коричневого кожаного пуфика.
– Очень приятно с вами познакомиться.
– Да ну? Рада слышать. А мне говорили, что ты настороженно относишься к нашему семейству.
У мамы Даники по плечам в беспорядке рассыпалась целая копна мелких русых кудряшек, босые ноги укрыты мягким бежевым покрывалом.
– Не хочу вас разочаровывать, но я не мастер. Ни над кем не работаю, так что тут, наверное, вышло недоразумение.
– А знаешь, откуда пошли выражения «мастер», «работать над кем-то»? – она пропускает мою реплику мимо ушей.
– Откуда?
– Это сравнительно современные выражения. Когда-то давно говорили «творить чудеса», «колдовать». Где-то с семнадцатого века и вплоть до тридцатых годов бытовал термин «ворожить». Глагол «работать» появился в трудовых лагерях. Когда запрет вступил в силу, неясно было, что делать с мастерами, не было четких юридических процедур, поэтому такие, как мы, обычно ожидали приговора в рабочих лагерях. Правительство не торопилось, и некоторым приходилось ждать годами. Там и возникли преступные кланы: в лагерях они вербовали подручных. Именно запрет положил начало современной организованной преступности. В Австралии, например, колдовство никогда официально не запрещали, и у них нет могущественных преступных синдикатов, как у нас. А в Европе семьи мастеров издавна пользуются уважением, считаются своеобразной аристократией.
– У нас некоторые тоже считают мастеров аристократами, – я вспоминаю мамины слова, – а в Австралии магию не запрещали, потому что страну основали сами мастера, ссыльные.
– Ты хорошо знаешь историю, но взгляни-ка сюда.
Она раскладывает на столе черно-белые фотографии. Женщины и мужчины с отрубленными руками держат на головах кувшины или подносы.
– Так поступали с мастерами раньше; в наши дни такое тоже случается, но уже не везде. Постоянно говорится о том, что мы злоупотребляем силами, что мастера всегда были серыми кардиналами, тайно управляли королями и императорами, притом что чаще всего волшебники жили в маленьких деревушках. Так порой происходит и сегодня. И все закрывают глаза на преступления против них.
Правильно. Какие могут быть преступления против мастеров, если они такие могущественные? Так все обычно и думают. Я смотрю на фотографии. Ужасные обрубки, шрамы; возможно, их прижигали каленым железом. Миссис Вассерман перехватывает мой взгляд.
– Удивительно, но некоторые из них научились работать ногами.
– В самом деле?
– Если это станет общеизвестным фактом, – улыбается она, – перчатки быстро выйдут из моды. Перчатки, кстати, стали носить еще во времена Византийской империи, чтобы защититься от, как тогда говорили, касания. Они верили, что среди людей живут демоны, сеющие хаос и ужас одним лишь касанием. Мастеров принимали за сверхъестественных существ, от которых можно откупиться. Если рождался мастер, считалось, что в ребенка вселился дух. Император Юстиниан I собирал таких детей и растил взаперти, в огромной башне, пестовал несокрушимую армию демонов.
– Зачем вы мне это рассказываете? Я знаю, что про мастеров всегда выдумывали невесть что.
– Потому что Захаровы и другие преступные кланы занимаются тем же самым. Их люди в больших городах прочесывают вокзалы в поисках сбежавших из дома детей, предлагают им приют и работу. И очень скоро ловушка захлопывается: несчастные оказываются в долгу у своих «покровителей», становятся ничем не лучше проституток или заключенных. Как в той византийской башне.
– У нас сейчас живет мальчик, – вмешивается Даника, – Крис. Его родители выгнали из дома.
Светловолосый мальчишка на лестнице.
Миссис Вассерман укоризненно смотрит на дочь.
– Это личное дело Криса.
– Я должен идти, – поднимаюсь с пуфа.
Мне не по себе, пора заканчивать эти разговоры.
– Я помогу, когда ты будешь готов. Ты мог бы выручить многих детей из неприступной башни.
– Но я не тот, за кого вы меня принимаете. Не мастер.
– А это необязательно. Тебе многое известно, Кассель, ты мог бы помочь таким, как Крис.
– Я его провожу, – говорит Даника.
Быстрым шагом иду по коридору. Нужно выбираться из этого дома. Дышать трудно. Прощаясь с Даникой, неразборчиво мямлю у дверей:
– Ладно, спасибо. Завтра увидимся.

Глава одиннадцатая

Переступив порог, я сразу чувствую аромат чеснока и тушеной баранины. Дед, который требовал по телефону, чтобы я поторопился, дрыхнет в кресле у телевизора. Бокал почти выскользнул из левой руки и опасно накренился – вино вот-вот прольется ему на штаны. Из телика вещает какой-то святоша-фундаменталист: мол, мастера должны добровольно пройти проверку, и тогда люди снимут перчатки и возьмутся за руки в едином порыве. Все мы якобы грешники, сила – слишком большой соблазн, и если мастеров не контролировать, они обязательно поддадутся искушению. Доля истины в его словах есть, только вот «возьмемся за руки без перчаток» очень уж дико звучит.
С кухни доносится звон тарелок. Вдруг появляется Филип. Я вздрагиваю. Безумие какое-то: словно вижу его двойным зрением – родной брат Филип и Филип, ворующий воспоминания у меня и Баррона.
– Ты припозднился.
– А по какому поводу праздник? Смотрю, Мора расстаралась.
А вот и Баррон с двумя стаканами красного вина. Он похудел, глаза воспаленные, от аккуратной стрижки ничего не осталось, спутанные волосы вьются.
– Она не в себе. Говорит, никогда раньше не устраивала семейных ужинов. Филип, пойди поговори с женой.
Мне бы его пожалеть: Баррон ведь совсем с катушек съехал, пишет сам себе записки. Но не могу – слишком хорошо помню маленькую стальную клетку с клочками вонючей газеты. Наверное, Лила кричала и мяукала, а он только включал музыку громче.
– Вечно она суетится невесть из-за чего, – всплеснув руками, Филип отправляется на кухню.
– Так что празднуем?
– Мамин процесс почти закончился, вот-вот вынесут вердикт. Правда-правда, – улыбается Баррон.
– Ее выпустят?
Беру у него стакан вина и выпиваю залпом. Паника не очень-то уместна в данных обстоятельствах, но если мама выйдет на свободу, то опять поставит наши жизни с ног на голову, устроит хаос.
Хотя меня-то здесь не будет. Бог с ней, с машиной, есть идея получше: завтра в школе закажу по интернету билеты на поезд, и мы с Лилой отправимся на юг.
Баррон переводит взгляд со спящего деда на меня.
– Зависит от присяжных, но я уверен в успехе почти на сто процентов. Консультировался с преподавателями, они того же мнения. Все говорит в ее пользу. Я проводил независимое расследование, поэтому и профессоров удалось подключить.
– Круто.
Слушаю его вполуха. Интересно, а на купе денег хватит? Дед приоткрывает глаза. Значит, все это время он притворялся?
– Баррон, перестань. Кассель – умный мальчик, не вешай ему лапшу на уши. Но ваша мама действительно выходит, слава тебе господи, и ей приятно будет вернуться в чистый прибранный дом. Пацан славно там потрудился.
В дверях появляется Мора. Она в розовом спортивном костюме, в вырезе худи видны худые ключицы.
– А, вы тут. Молодцы. Рассаживайтесь, сейчас еда будет.
Баррон уходит на кухню, а меня хватает за руку дед.
– Что происходит?
– В смысле?
– Что вы, парни, затеваете?
Несмотря на запах вина, выглядит он совершенно трезвым.
Я бы и хотел рассказать, да не могу. Дед всегда был предан Захаровым и вряд ли приложил руку к похищению дочки босса. Но кто возьмется утверждать наверняка? Никому нельзя верить.
– Да ничего, – закатываю глаза в притворном раздражении.
Мора приносит складные стулья, застилает стол белой скатертью и ставит серебряный канделябр. Это был свадебный подарок от дяди Монополии (хотя никакой он нам не дядя, конечно). Наверняка ворованный. Кухня погружается в полумрак и в свете свечей кажется даже уютной. Миска с тушеной морковью и пастернаком, блюдо с мясом, дольки чеснока торчат из баранины, как обломки костей. Дед хлещет вино не переставая, а Баррон все подливает. Мне уже хватит: тело обволакивает приятная истома. Даже малолетний племянник доволен – колотит серебряной погремушкой по высокому стульчику, весь измазался картофельным пюре. Тарелки знакомые: я помогал маме их воровать.
Мы все отражаемся в зеркале, которое висит в холле, настоящая пародия на благополучное семейство: проворачиваем темные делишки, смеемся, врем друг другу.
Мора приносит кофе. Звонит телефон, и Филип уходит на несколько минут, потом возвращается и протягивает трубку мне:
– Мама.
Ухожу поговорить в гостиную.
– Поздравляю.
– Ты не отвечал на мои звонки, – вроде она не злится, голос скорее удивленный. – Дед сказал, тебе уже лучше. Говорит, большие мальчики мамам не звонят.
– Все путем. Я живее всех живых.
– М-м-м. А спишь хорошо?
– И даже в собственной постели.
– Шутник. – Слышу в трубке, как она затягивается сигаретой. – Раз до сих пор шутишь, то все в порядке.
– Прости. Я был занят, размышлял кое о чем.
– Дед говорил. Ты размышлял об одной особе. Кассель, не проболтайся. Тебя тогда поддержала вся семья. Забудь ее, подумай о родных.
– А если я не могу забыть?
Что ей известно? На чьей она стороне? Может, мама бы мне помогла? Ребячество, конечно, так думать.
Молчание.
– Милый, ее больше нет. Не дай воспоминаниям…
– Мам, – ухожу подальше от кухни, поближе к входной двери и большому окну в гостиной. – Какая магия у Антона?
– Антон – племянник Захарова, его наследник, – она понизила голос. – Держись от него подальше, братья о тебе позаботятся.
– Он работает с памятью? Мне нужно знать. Скажи просто – да или нет.
– Позови Филипа.
– Мама, пожалуйста, скажи. Я не мастер, но я же твой сын. Пожалуйста.
– Позови брата, Кассель. Немедленно!
Повесить трубку? Или лучше со всей силы расколотить ее о стену? Было бы очень приятно.
Возвращаюсь в кухню, кладу телефон возле Филипа.
– В мои годы мастеров уважали, – распинается дед, завел старую песню. – Мы поддерживали порядок в округе. Незаконно, кто спорит, но легавые не вмешивались, ценили нашу помощь.
Напился все-таки.

Баррон с дедом смотрят телевизор в гостиной, Филип в кабинете разговаривает с мамой, Мора гремит кастрюлями и выкидывает остатки еды в измельчитель. Зубы у нее слегка оскалены, и сейчас невестка похожа на собаку, которая вот-вот укусит. Как бы помягче рассказать про украденные воспоминания, чтобы не разозлилась?
– Ужин был очень вкусный, – выдавливаю я наконец.
Она поворачивается, лицо уже расслабленное, спокойное.
– Только морковку сожгла.
– Все равно вкусно. – Я засовываю руки в карманы.
– Кассель, чего ты хочешь? – хмурится Мора, намыливая кастрюлю.
– Поблагодарить. Спасибо, что помогла.
– Ты про аферу со школой? Мне пока не звонили, – лукаво улыбается она.
– Еще позвонят, – подхватываю полотенце и вытираю вымытый кухонный нож. – А посудомойки у вас нет?
– В ней лезвия тускнеют. К тому же в кастрюле овощи на дне пригорели. Кое-что до сих пор приходится делать руками. – Мора забирает у меня нож и кладет его в ящик стола.
Неожиданно меня охватывает решимость.
– Я принес тебе одну вещь.
Черт, куртка осталась в гостиной.
– Эй, – Баррон меня заметил, – иди-ка сюда.
– Сейчас, – быстро возвращаюсь на кухню и протягиваю Море ониксовый кругляш. В свете свечей камень похож на капельку смолы.
– Вот. Я помню, что ты говорила про жену мастера, но…
– Умно. Точно как твой брат – услуга за услугу и никаких любезностей.
– Зашей в лифчик. Обещаешь?
– И обходительный такой, – наклоняет голову Мора. – Знаешь, ты на него похож, на мужа.
– Ну да, мы же братья.
– Красавчик, роскошные черные волосы, – вроде как комплимент, только вот голос у нее странный. – И улыбочка кривая, ты специально так улыбаешься?
Я действительно иногда ухмыляюсь, когда нервничаю.
– Нет, с рождения такой.
– Но ты себя переоцениваешь. – Она подходит совсем близко. Чувствую на щеке теплое несвежее дыхание, отступаю и спотыкаюсь о тумбу. – До него тебе далеко.
– Ну и ладно. Просто пообещай, что наденешь амулет.
– Зачем? Что это за камень?
Оглядываюсь на дверь гостиной. Оттуда доносятся приглушенные звуки телевизионного шоу, дед их частенько смотрит.
– Талисман памяти, настоящий, хоть выглядит и не очень. Пообещай его надеть.
– Хорошо.
– Ты не мастер, и я не мастер, надо друг другу помогать, – изо всех сил стараюсь, чтобы улыбка не вышла кривой.
– Ты о чем? – щурится Мора. – Думаешь, я дура? Ты один из них, уж это-то я помню.
В замешательстве качаю головой. Все это неважно. Подожду, пока не подействует амулет и она сама во всем не убедится.

– Дед вырубился, – говорит Баррон, зевая, когда я возвращаюсь в гостиную. – Придется вам здесь переночевать. Да и я, пожалуй, останусь.
– Я его отвезу.
Не могу здесь находиться. О стольком приходится молчать. К тому же я подозреваю братьев. Нет уж, домой, упаковывать вещи.
Баррон потягивает черный кофе из чашки, красивая чашка – с блюдечком.
– Чего ты наговорил маме? Филип ее уже полчаса успокаивает.
– Она что-то знает и скрывает это от меня.
– Да брось. Она от нас скрывает миллион разных вещей.
– От меня больше, чем от тебя. Можно кое о чем спросить?
Присаживаюсь на диван. Надо хотя бы попытаться его предупредить.
– Конечно, валяй.
– Помнишь, как-то в детстве мы пошли на пляж в Карни? Поймали в кустах по лягушке, твоя, совсем крошечная, ускакала, а я свою раздавил, у нее изо рта кишки вылезли. Мы решили, что она умерла, и оставили на камешке, а через минуту лягушка исчезла. Как будто подобрала свои кишки и упрыгала. Помнишь?
– Ну да, а что? – Баррон пожимает плечами.
– А тот раз, когда вы с Филипом нашли на помойке целую пачку журналов «Плейбой»? Вырезали ножницами картинки с голыми грудями и повесили на лампу, а она загорелась. Еще пять баксов мне тогда дали, чтобы не проговорился маме с папой.
– Такое разве забудешь, – смеется брат.
– Ладно. А когда ты накурился дешевой травы? Упал на полу в ванной и лежал, говорил, если встанешь – голова развалится. Чтобы ты успокоился, пришлось читать вслух первую попавшуюся книжку, мамин любовный роман «Первоцвет». От корки до корки.
– А зачем ты это все спрашиваешь?
– Так ты помнишь?
– Конечно помню. Ты прочел всю книжку. Потом пришлось с пола кровь отмывать. К чему вопросы?
– Ничего этого не было. Вернее, было, но не с тобой. Лягушку я один поймал. Историю про «Плейбой» мне рассказал сосед по комнате. Это он заплатил сестренке, чтоб родителям не сдала. Третий случай произошел с Джейсом, парнишкой из нашей общаги. К сожалению, «Первоцвета» под рукой не случилось, и мы с Сэмом и еще одним мальчишкой по очереди читали «Потерянный рай» через запертую дверь. По-моему, от этого у него глюки начались.
– Неправда.
– Ну, мне, во всяком случае, показалось, что у него глюки. Он до сих пор при упоминании об ангелах шарахается.
– Думаешь, ты удачно пошутил? – вскидывается Баррон. – Я просто подыгрывал, хотел понять, к чему ты клонишь. Тебе не обвести меня вокруг пальца, Кассель.
– Уже обвел. Ты теряешь воспоминания и изо всех сил пытаешься это скрыть. Я тоже теряю память.
– Ты про Лилу? – Брат бросает на меня странный взгляд и оглядывается на деда.
– Лила осталась в далеком прошлом.
– Помню, ты ревновал, когда мы встречались. Втюрился, как маленький, все время подначивал меня ее бросить. И вот я спускаюсь в дедов подвал, она на полу, а ты стоишь там с остекленевшими глазами.
Наверняка он рассказывает это мне, чтобы поддеть, отомстить за унижение.
– И нож, – поддакиваю я.
Ни слова о той ужасной улыбке, почему? Ведь я так хорошо ее помню.
– Да, нож. Ты утверждал, что ничего не помнишь, но все было очевидно, – он качает головой. – Филип боялся Захарова, но родная кровь не водица, что может быть важнее семьи? Мы спрятали тело, помогали тебе, врали.
Он очень странно описывает убийство, словно вычитал в учебнике про какую-то битву по истории, а теперь притворяется очевидцем. Как можно сказать «кровь не водица», если перед глазами пол, измазанный настоящей красной кровью?
– Так ты ее любил?
Баррон в ответ неопределенно машет рукой.
– Лила была особенная, – криво улыбается он. – Ты, во всяком случае, так думал.
Брат не мог не знать, кто сидел в той клетке в собственных экскрементах, мяукал, ел кошачью еду.
– «Любила слишком я, чтобы простить ему».
– Ты о чем? – непонимающе смотрит на меня Баррон.
– Цитата из Расина. Говорят еще, от любви до ненависти один шаг.
– Так ты ее убил, потому что сильно любил? Или мы уже не о ней говорим?
– Не знаю. Говорим, и все тут. Просто будь осторожен…
Входит Филип.
– Кассель, на пару слов. Наедине.
– Ты что-то подозреваешь? – Баррон переводит взгляд с одного на другого. – Почему я должен быть осторожным?
– Мне-то откуда знать, – пожимаю плечами.
Мы возвращаемся на кухню. На заляпанной скатерти осталось несколько грязных тарелок и полупустых бокалов. Филип наливает в чашку из-под кофе немного золотистого бурбона.
– Сядь, – приказывает он, смерив меня долгим молчаливым взглядом.
– Чего ты такой кислый? Я сильно расстроил маму?
Мне страшно хочется потрогать зашитые под кожу камешки, почувствовать знакомую боль. Так часто бывает с ранкой, оставшейся от вырванного зуба.
– Понятия не имею, что тебе известно, но пойми же, я всегда хотел лишь одного – защитить тебя. Ты должен быть в безопасности.
Сколько пафоса. Качаю головой, но не спорю.
– Ладно, но от чего ты меня защищаешь?
– От тебя самого.
И тут Филип смотрит прямо мне в глаза. На мгновение я вижу перед собой того самого безжалостного громилу, которого все так боятся, – губы сжаты, желваки напряглись, темная прядь упала на лицо. Но он наконец-то смотрит мне в глаза, после стольких лет.
– О себе лучше позаботься. Я уже большой мальчик.
– Нам так тяжело без папы. Колледж Баррона и Веллингфорд стоят уйму денег. А сколько уходит на маминых адвокатов! У деда были кое-какие сбережения, но пришлось все потратить. Я теперь главный и стараюсь изо всех сил. Кассель, я не хочу, чтобы наша семья бедствовала, чтобы бедствовал мой сын.
Филип отпивает из чашки и тихонько смеется, глаза у него блестят. Похоже, хорошо накачался, раз так треплет языком.
– Понимаю.
– Приходилось рисковать. Кассель, признаю, ты был мне нужен. Нам с Барроном и сейчас нужна твоя помощь в одном деле.
Вспоминаю, как во сне Лила просила о помощи. Слишком все перепуталось, у меня кружится голова.
– Вам нужна моя помощь?
– Просто доверься нам, – Филип смотрит на меня покровительственно, старший брат учит младшего уму-разуму.
– Я доверяю собственным братьям, – по-моему, прозвучало вполне невинно, даже без сарказма.
– Вот и хорошо.
Филип сгорбился на стуле. Сейчас он совсем непохож на крутого парня и кажется грустным, усталым и почему-то обреченным. Что же происходит? Не ошибся ли я? Помню, в детстве я бегал за ним по пятам, радовался любому проявлению внимания, даже приказам. Доставал пиво из холодильника, открывал банку и с улыбкой ждал короткого снисходительного кивка. Вот и сейчас я пытаюсь его оправдать, опять жду снисходительного кивка только потому, что он наконец посмотрел мне в глаза.
– Скоро все для нас изменится. Радикально изменится. Больше не придется сводить концы с концами.
Филип взмахивает рукой, один из бокалов падает, и тоненький розовый ручеек растекается по белой скатерти. Но брат даже не заметил.
– Что изменится?
Он оглядывается на гостиную и, пошатываясь, встает.
– Пока не могу сказать. Пообещай сидеть тихо и ничего не говори маме.
Я вздыхаю. Это порочный круг – он мне не доверяет, но хочет, чтобы я ему доверял. Требует подчинения. Опять приходится врать:
– Ладно, обещаю. Согласен, семья прежде всего.
Встаю и вдруг замечаю на дне опрокинутого бокала белый осадок. Кто из него пил?

Мора против, Баррон тоже, но я все равно волоку деда к машине. Сердце бьется как бешеное. Нет, спасибо, я не останусь спать на диване в кабинете. Говорю им, что страшно устал, вру про свидание, которое дед якобы назначил на завтра престарелой вдове. Старик ужасно тяжелый, его так накачали вином и какой-то дрянью, что он почти ни на что не реагирует.
Осадок в бокале. Это Филип, совершенно точно. Но зачем?
– Оставайся ночевать, куда ты едешь? – в тысячный раз повторяет Баррон.
– Осторожно, ты его уронишь, – сетует Филип.
– Так помоги.
Филип тушит сигарету о перила и подставляет деду плечо.
– Тащи его обратно в дом, – ворчит Баррон. Они переглядываются, и брат хмурится. – Кассель, как ты старика там доволочешь, если тебе уже сейчас его без Филипа не поднять?
– Он протрезвеет.
– А если нет?
Филип тянет бесчувственное тело к машине.
Собрался мне помешать? И что, спрашивается, делать? Но брат открывает дверь, помогает втиснуть деда на сиденье и пристегнуть ремень.
Выруливаю на дорогу, оглядываясь на Баррона, Филипа и Мору. Господи, какое облегчение: свободен, почти вырвался.
Громко звонит телефон. Я вздрагиваю, а дедушка и ухом не ведет. Но вроде еще дышит.
– Алло, – беру трубку, даже не посмотрев, кто это.
Где тут ближайшая больница? Надо ли туда ехать?
Филип с Барроном не стали бы убивать деда, во всяком случае не у Филипа дома. А даже если бы и стали, зачем тогда уговаривать меня переночевать, класть умирающего на диване в собственной гостиной?
Не стали бы, точно не стали. Я повторяю это, как заклинание.
– Кассель, ты слышишь? Это Даника и Сэм, – шепчут из мобильника.
Долго я уже молчу, интересно? Смотрю на часы.
– В чем дело? Три часа ночи.
Даника что-то отвечает, но я не слушаю. Чем можно человека вырубить? Снотворным? В сочетании с алкоголем, должно быть, убойная сила.
На том конце провода примолкли.
– Что? Повтори-ка.
– Я говорю, у тебя кошмарная кошка, – медленно и раздраженно повторяет Даника.
– Что случилось? Она в порядке?
– Да нормально все с ней, – смеется Сэм, – но в комнате у Даники на полу лежит мертвая коричневая мышь. Твоя кошка откусила голову нашей мышке.
– Хвостик тоненький, как веревочка…
– Той самой мыши? Легендарной мыши, на которую уже полгода ставят?
– А что случается, когда все проиграли? Никто же не угадал. Кому платить?
– Да о чем вы? – сердится Даника. – Мне-то что делать? Кошка так на меня и пялится, вся пасть в крови. Загубила, небось, сотню мышей и птиц. Так и вижу, как они строем идут прямо к ней в рот, как в том старом мультике. Она теперь меня нацелилась съесть.
– Погладь ее, – советует Сэм. – Зверюга принесла тебе подарочек, скажи ей, какая она крутая.
– Ты моя маленькая кошка-убийца, – воркует Даника.
– Что она делает?
– Мурлычет! Хорошая киса. Кто у нас страшное чудовище? Правильно, ты у нас страшное чудовище! Тигра моя маленькая, злобная тигра!
– Даника, ты что? – мой сосед уже заикается от смеха.
– А ей нравится, только послушай, как урчит!
– Не мне тебе говорить, но кошки человеческого языка не понимают.
– Кто знает, – встреваю я. – Может, она все понимает, потому и мурлычет.
– Как скажешь. Так что с деньгами?
– Либо оставляем все себе, либо ищем новую мышь.
– Первый вариант.
Доехав до дома, я отстегиваю ремень безопасности у деда, а потом хорошенько его трясу. Никакого эффекта. Бью по щекам со всей силы, старик стонет и приоткрывает один глаз.
– Мэри?
Жуть-то какая. Так звали бабушку, а она умерла много лет назад.
– Держись за меня.
Ноги у него подгибаются, идти он совсем не может. Медленно, медленно. Тащу деда в ванную и сгружаю прямо на кафельный пол. Смешиваю перекись водорода с водой.
Его выворачивает. Хоть на что-то веллингфордовские уроки химии сгодились. Уортон бы, интересно, оценил мои познания?

Глава двенадцатая

– Эй, проснись!
Моргаю спросонья.
– Спишь как убитый, – над диваном склонился Филип.
– Убитые не храпят, – морщится Баррон. – Хорошо ты тут все вычистил, я такого порядка отродясь не припомню.
Горло перехватывает, задыхаюсь от ужаса.
Возле кресла, в котором развалился дед, стоит грязное ведро. Его сильно тошнило вчера, но в конце концов он пришел в себя и заснул спокойно, в здравом уме и трезвой памяти. Неужели сейчас ничего не слышит?
– Что вы ему дали? – Я вылезаю из-под пледа.
– С ним все будет в порядке, – обещает Филип. – К утру пройдет.
Дедушка вроде дышит ровно. Один глаз приоткрылся на секунду или только показалось?
– Ты каждый раз психуешь, – бормочет Баррон, – и каждый раз мы убеждаем тебя, что все в порядке. Да что ему будет? Волноваться не о чем.
– Оставь Касселя в покое, семья прежде всего.
– Именно поэтому волноваться и не о чем, – смеется тот. – И старый, и малый – обо всех позаботимся. Поторопись, пацан, Антон ждать не любит.
Что мне остается? Натягиваю джинсы и толстовку.
Они так спокойны, уверены в себе. Мой заторможенный алкоголем и сном мозг работает с трудом. О чем говорит Баррон? Получается, все это происходит не в первый раз? Меня уже забирали вот так, посреди ночи отсюда, а может, даже из общежития, а я не помню ни черта? Только не паниковать. А раньше я спокойно реагировал?
Надеваю ботинки, от страха и прилива адреналина руки так трясутся, что пальцы в перчатки удается засунуть лишь со второй попытки. Как раз завязываю шнурки, когда Филип говорит:
– Проверим-ка твои карманы.
– Что?
– Выверни их, – со вздохом приказывает брат.
Послушно выворачиваю карманы, вспоминая про зашитые под кожу маленькие черные камешки. Филип прощупывает швы, обыскивает меня с ног до головы. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Едва сдерживаюсь, чтобы не ударить его со всей силы.
– Что-то потерял? Ищешь мятные леденцы?
– Просто нам надо знать, что у тебя есть.
От возбуждения я полностью проснулся и не чувствую никакой усталости, только злость.
Баррон протягивает руку. Без перчатки.
– Не тронь! – я отшатываюсь.
Забавно, я машинально перешел на шепот, мне даже в голову не приходит закричать или позвать на помощь. «Это семейное дело, не выноси сор из избы», – твердит идиотский внутренний голос.
– Ладно-ладно, – примирительно поднимает руки Баррон, – но это не шутки. Старые воспоминания окончательно вернутся только через несколько минут. Вспомни: мы с тобой на одной стороне, в одной лодке.
Так они уже поработали надо мной, пока я спал. Дышу часто и отрывисто, чтобы справиться с нахлынувшим ужасом. Инстинкт нашептывает: «Немедленно беги отсюда, от них». Вместо этого киваю: нужно выиграть время. Я ведь и понятия не имею, что должен вспомнить.
Баррон надевает перчатки, сгибает и разгибает пальцы. Голые руки… Значит, не Антон ворует воспоминания и не Филип за всем этим стоит, а Баррон. Никто над ним не работал и не стирал ему память, его обычная рассеянность – вовсе не рассеянность. Он забирает воспоминания у других: у меня, у Моры, бог знает у кого еще – и при этом теряет собственные. Из-за отдачи. Почему я думал, что он мастер удачи? Я же не могу припомнить ни одного случая, когда он колдовал, просто знаю, и все, непонятно откуда. И если сконцентрироваться, «знание» начинает расплываться и таять. Подделка.
– Готов?
Ноги едва слушаются. Одно дело подозрения, и совсем другое – смотреть в лицо брату, который только что над тобой поработал. Уговариваю сам себя: «Ты лучший в семье мошенник. Ты замечательно врешь, притворись спокойным, соберись». Но часть меня воет от страха и судорожно мечется в поисках поддельных воспоминаний. Их невозможно отследить, но я не могу остановиться – перебираю в уме последние несколько дней, недель, лет. Где здесь черные дыры? Несовпадения? Что именно Баррон поменял в моей голове? От приступа паники холодеют руки и меня трясет, как в лихорадке.
Спускаемся с крыльца, перед домом припаркован «мерседес» с выключенными фарами, приглушенно урчит мотор, за рулем Антон. Он немного постарел, над верхней губой появился шрам – хорошее дополнение к шрамам на шее.
– Почему так долго?
Антон прикуривает сигарету и выбрасывает спичку в окно. Баррон усаживается рядом со мной на заднее сиденье.
– А куда спешить? Вся ночь впереди. У пацана с утра занятий не будет.
Он ерошит мне волосы, а я уворачиваюсь. Точь-в-точь семейная прогулка. Нелепая ассоциация. Филип устраивается впереди и с ухмылкой оглядывается на нас.
Надо понять, чего от меня ждут. Шевели извилинами! Можно прикинуться слегка растерянным, но я явно должен что-то знать.
– Что у нас сегодня?
– Репетируем, – отвечает Антон. – Убийство в эту среду.
Меня невольно передергивает, бешено колотится сердце. Убийство?
– Потом опять заблокируете воспоминания?
Надо говорить ровно, чтобы голос не дрожал. Косая Анни ведь рассказывала, что память можно временно заблокировать. Получается, мы уже не первый раз «репетируем»? Тогда мне точно хана.
– Зачем постоянно стирать мне память?
– Мы стараемся тебя защитить, – ровным голосом отвечает Филип.
Ну конечно. Я наклоняюсь вперед.
– Делать все как раньше? – достаточно расплывчато, сойдет для продолжения разговора.
– Да, – кивает Баррон, – подходишь к Захарову, дотрагиваешься до запястья и превращаешь его сердце в камень.
Сглатываю, пытаясь не сбиться с дыхания. Какой-то идиотизм. Что они такое говорят?
– А застрелить его не проще?
– Вы уверены, что он справится? – сердится Антон. – После всей этой возни с воспоминаниями у него в голове бардак, а речь идет о моем будущем.
«О моем будущем». Правильно. Он  же племянник Захарова, случись что со стариком – все достанется ему.
– Не трусь, – нарочито терпеливо ободряет меня Филип, – работа непыльная. Мы давно уже все спланировали.
– Что ты знаешь о Бриллианте бессмертия? – встревает Баррон.
– Он принадлежал Распутину, владелец не умирает или что-то вроде того, – стараюсь выражаться как можно туманнее. – Захаров купил камень на аукционе в Париже.
Наверное, я не должен знать даже этого, потому что брат хмурится и продолжает за меня:
– Тридцать семь карат, размером приблизительно с ноготь на большом пальце, светло-красный, как будто в стакан с водой добавили несколько капель крови.
Он что-то цитирует? Каталог аукциона «Сотбис», наверное. Надо сосредоточиться на деталях, представить, что передо мной головоломка, иначе я совсем съеду с катушек.
– Камень спас Распутина от многочисленных покушений, потом несколько раз менял хозяина. Ходило много слухов: то у убийцы пистолет якобы не выстреливал в самый ответственный момент, то яд волшебным образом оказывался в бокале у отравителя. В Захарова стреляли трижды и ни разу не попали. Значит, амулет действует.
– Я думал, это легенда, миф.
– Полюбуйтесь, он теперь у нас специалистом по колдовству заделался, – ехидничает Антон.
– Я давно занимаюсь исследованиями, изучаю Бриллиант бессмертия. – Глаза у Баррона блестят.
Он, интересно знать, хоть помнит свои «исследования» или просто цитирует отрывки из очередного блокнота?
– И сколько ты уже его изучаешь? – спрашиваю я.
Баррон злится.
– Семь лет.
– Начал еще до того, как Захаров его купил? – фыркает на переднем сиденье Филип.
– Так это я ему и рассказал про камень.
Баррон отвечает спокойно и уверенно, но, по-моему, на лице у него испуг. Он никогда не признается во вранье, не откажется от своих слов – ведь тогда все увидят, сколько воспоминаний пропало безвозвратно. Филип с Антоном хихикают, им прекрасно известно, что он выдумывает. Совсем как в детстве, когда в Карни мы вместе ездили в кино. Это воспоминание странным образом успокаивает.
– И я согласился участвовать в ваших делах?
Все трое смеются в голос. Надо быть очень-очень осторожным.
– А как я справлюсь с талисманом, если камень и правда охраняет своего владельца?
Вроде бы я не очень себя выдал, вполне естественное в данных обстоятельствах сомнение.
– Ты же не мастер смерти, бриллиант бессилен против твоей магии, – ухмыляется в зеркало заднего вида Антон.
Моей магии…
« Превращаешь его сердце в камень».  Мастер трансформации – это я?
«Кто тебя проклял ?» Кошка во сне ответила: «Ты». 
Сейчас меня стошнит. Нет, правда. Закрыв глаза, прислоняюсь лбом к холодному стеклу и изо всех сил стараюсь не думать о собственном желудке.
Он врет. Не может быть.
– Я…
Я мастер. Мастер. Мастер. Одна-единственная мысль мечется в голове и прыгает, как маленький резиновый мячик. Не могу думать ни о чем другом. Сколько себя помню, я готов был все на свете отдать, лишь бы стать мастером. Но происходящее не очень-то похоже на мои детские мечты.
«Если уж мечтать, так на полную катушку – воображать себя самым талантливым и редким мастером, правильно?» Только вот сейчас я не воображаю.
– Эй, что с тобой? – спрашивает Баррон.
– Все в норме. Просто устал, ночь на дворе и голова раскалывается.
– Купим тебе кофе по дороге, – обещает Антон.
Мы и вправду заезжаем в забегаловку. Я умудряюсь пролить полстакана горячего кофе на футболку. Боль от ожога немного приводит меня в чувство.

Ресторан «У Кощея» словно вышел из далекого прошлого. На разукрашенной входной двери сияет латунная ручка, сбоку барельефы, изображающие жар-птиц с голубыми, красными и оранжевыми перьями.
– Бездна вкуса, – комментирует Баррон.
– Попридержи язык, ресторан принадлежит семье, – злится Антон.
Баррон пожимает плечами, а Филип качает головой.
На улице никого, и в слабом предутреннем свете ресторан кажется волшебным, магическим местом. Наверное, у меня плохой вкус.
Племянник Захарова поворачивает ключ, дверь распахивается, и мы заходим.
– Уверен, что тут никого?
– Посреди ночи? Кто тут может быть? Ключ непросто было раздобыть.
– Итак, – начинает Баррон, – здесь повсюду будут столики, куча народу: богатенькие политиканы, которым нравится водить знакомство с мафией, возможно, кое-кто из Вольпов и Нономура – мы временно заключили союз.
Он пересекает комнату и останавливается прямо под огромной люстрой с хрустальными голубыми подвесками. Даже в полумраке она искрится и сияет.
– Здесь будет подиум, долгие, скучные речи.
– А в честь чего?
– Захаров собирает средства для фонда «Мы против второй поправки». – Баррон смотрит подозрительно; наверное, я должен это знать.
– И что, вот так просто подойти к нему? На глазах у всех?
– Успокойся, – вмешивается Филип. – В который раз говорю тебе, у нас есть план. Мы слишком долго ждали, не глупи, ладно?
– Нужно учитывать дядины привычки. Он не будет постоянно держать поблизости телохранителей, иначе все подумают, что глава клана Захаровых чего-то боится. Вместо охраны за ним по очереди будут присматривать высокопоставленные мастера. Мы с Филипом прикрываем его задницу с пол-одиннадцатого до полпервого.
Киваю, оглядывая расписанные маслом стены. На фресках – избушка на курьих ножках и старуха в летающем ведре. Повсюду висят зеркала в тяжелых рамах, в которых мы отражаемся, и поэтому кажется, что в зале много людей.
– Ты должен следить за нами. Дождешься, когда Захаров пойдет в туалет. Оттуда всех выгонят, а значит, никаких свидетелей. Там и дотронешься до него.
– Где это?
– Тут два мужских туалета, – машет рукой Антон. – Сейчас покажу. В тот, что с окном, дядя не пойдет.
Братья подводят меня к блестящей черной двери, на которой изображен золотой всадник.
– Мы зайдем вместе с Захаровым, – инструктирует Филип. – Подождешь пару минут и тоже войдешь.
– А я буду в зале, – добавляет Баррон, – прослежу, чтобы все шло как надо.
Толкаю дверь. Внутри мозаичное панно во всю стену – гигантская огненно-золотая птица возле дерева, покрытого странного вида листьями, больше похожими на капустные. Сушилку для рук тоже покрасили оранжево-красным, на фоне рисунка она почти теряется. С одной стороны кабинки, с другой – писсуары и длинная мраморная консоль с блестящими латунными раковинами.
– Представь, что я Захаров. – Антон встает возле раковины. Внезапно до него доходит, что придется изображать жертву убийства. – Нет, постой. Пусть лучше Баррон сыграет дядюшку.
Они меняются местами.
– Вот так, давай.
– Что мне говорить?
– Притворись пьяным, – советует Баррон. – Ты напился и толком не понимаешь, где оказался.
Покачиваясь, подхожу к брату.
– Уберите его отсюда, – говорит тот с фальшивым русским акцентом.
Протягиваю руку в перчатке и, запинаясь, бормочу:
– Сэр, для меня такая честь…
– Вряд ли Захаров пожмет ему руку, – сомневается Баррон.
– Конечно пожмет, – не соглашается Антон. – Филип скажет, что это его маленький братишка. Кассель, давай еще раз.
– Сэр, для меня такая честь быть здесь. Вы так заботитесь о мастерах, помогаете нам дурить жалких простых людишек.
– Прекрати валять дурака, – беззлобно командует Филип. – Подумай о деньгах. Тебе нужно дотронуться до него, до кожи.
– Я просуну руку под манжету. А в своей перчатке прорежу дырочку.
– Старый мамин фокус, – смеется Баррон. – Так она надула того парня на скачках. Ты вспомнил.
Лучше не комментировать это «вспомнил». Киваю, глядя в пол.
– Ну, покажи-ка.
Протягиваю вперед правую руку и, когда Баррон пожимает ее, хватаю его левой за запястье. Держу крепко – чтобы вырваться, ему понадобится несколько секунд. Антон смотрит на нас широко раскрытыми глазами. Испугался, это точно. А еще я вижу, как он меня ненавидит. Боится и потому ненавидит еще сильнее.
– Такая честь, сэр.
– И превратишь сердце в камень, – кивает племянник Захарова. – Будет похоже на…
– Поэтично.
– Что?
– Сердце в камень – поэтично. Сам придумал?
– Будет похоже на сердечный приступ, до вскрытия во всяком случае, – он не отвечает на мой вопрос. – Пускай так все и думают. Справишься с отдачей, а потом вызовем врача.
– Пьяного ты не очень убедительно изобразил, – встревает Баррон.
– Уж я постараюсь в среду.
Брат любуется собой в зеркале, приглаживает бровь, демонстрирует хорошо очерченный профиль. Наверное, брился опасным лезвием – слишком уж чисто. Красавчик. Такой легко продаст что угодно кому угодно.
– Нужно, чтоб тебя стошнило.
– Что? Хочешь, чтоб я сунул два пальца в глотку?
– Почему бы и нет?
– Зачем?
Всматриваюсь в братьев. Их лица известны мне в мельчайших подробностях, но сейчас они сосредоточены на другом и не следят за собой. Филип слегка раскачивается туда-сюда с мрачным видом, складывает руки на груди, потом опускает. Преданный мастер; наверное, ему не очень хочется убивать главу клана, даже если это сулит богатство и власть. Даже если, заняв место убитого, друг детства сделает его своей правой рукой.
Баррон, напротив, забавляется вовсю. Братец любит всеми верховодить, но что именно он получит в результате? Убедил Филипа и Антона в своей незаменимости. Уничтожает собственные воспоминания, зато всех нас держит за горло. Вполне возможно, Баррон тоже старается ради денег. Глава преступного клана – тут замешаны огромные деньжищи.
– Боишься, не получится? – спрашивает он.
О чем мы там? Ах да…
– Подумай, самое трудное – попасть внутрь. А так ты прибежишь сюда, зажимая рот рукой, запрешься в кабинке и во всеуслышание распрощаешься с ужином. Захаров первый посмеется. Тут-то мы его и прижмем.
– Неплохая идея, – кивает Филип.
– Не знаю, как это делается, сколько понадобится времени.
– Тогда потренируйся. Иди на кухню, возьми какую-нибудь миску и сунь два пальца в рот, – не сдается Баррон. – Перельем все это в бутылку и спрячем за бачком в первой кабинке. Сейчас отмучаешься, потом не придется ни о чем волноваться. Но если обнаружат, придется импровизировать.
– Мерзость какая.
– Иди и делай, – командует Антон.
– Нет уж. Я сумею изобразить пьяного, причем убедительно.
Вообще-то, в эту среду я ничего не собираюсь изображать. Хотя что мне, спрашивается, делать? Утром подумаю хорошенько, сейчас остается только наблюдать.
– Делай что велено, иначе пожалеешь! – все не унимается он.
Поворачиваю голову так, чтобы ему хорошо было видно шею.
– У меня нет шрамов, я не принадлежу твоей семье, и ты мне не босс.
– Зря ты так, – Антон с силой хватает меня за воротник.
– Довольно, – вмешивается Филип. – Ты, живо на кухню, найди миску и сунь палец в глотку. Не будь нюней. Антон, не трогай брата, мы и так на него давим.
Племянник Захарова отворачивается и ударяет кулаком по дверце кабинки, Баррон ухмыляется во весь рот. Чем больше мы ругаемся, тем проще ему нас контролировать.
Впотьмах ищу кухню, нащупываю выключатель. Там пахнет корицей и паприкой. Лампы дневного света отражаются в исцарапанных медных кастрюлях. Можно сбежать через заднюю дверь, но какой смысл? Пускай лучше они ничего не подозревают. Иначе будут гоняться за мной по улицам, обыщут, найдут зашитые в ногу камни. Придется остаться и блевать в чертову миску. Достаю из большущего холодильника пакет молока. Желудку будет полегче. Снимаю перчатки, подкладка вся промокла от пота. В тусклом свете руки кажутся слишком бледными. Меня настигло кармическое воздаяние за то, что вчера поил деда перекисью водорода? Засовываю пальцы в рот. Противно-то как! Кожа на вкус соленая.
– Эй.
Я поворачиваюсь. Незнакомый парень в длинном плаще нацелил на меня пистолет. Пакет выскальзывает из рук, молоко проливается на пол.
– Что ты здесь делаешь?
– Ой… – думай, думай быстрее. – У друга был ключ. Он здесь работает.
– С кем ты говоришь? – на свет выходит еще один мужчина, бритоголовый, в широком вырезе его футболки красуется ожерелье из шрамов. – Это еще кто?
– Парни…
Подняв руки, лихорадочно придумываю историю, вхожу в роль: беспризорный малолетний мастер, только-только с автобуса, ищет работу и где переночевать, кто-то рассказал ему про ресторан и про Захаровых.
– Я воровал еду. Простите. Могу посуду помыть или еще что в счет оплаты.
В противоположном конце кухни открывается дверь, входят Антон с Филипом.
– Какого черта? – бурчит бритоголовый.
– Уберите от него свои лапы! – приказывает Филип.
Парень в плаще направляет пистолет на брата.
Инстинктивно я вскидываю руку, чтобы сбить прицел. Оружие почему-то теплое на ощупь. А потом во мне срабатывает еще один инстинкт, и я изменяю пистолет.
Я будто смотрю сквозь него, вижу все вплоть до самых крошечных частиц. Металл жидкий и переливается во все новые и новые формы, нужно лишь выбрать одну.
Поднимаю голову. Получилось так, как я представлял: вокруг пальцев громилы обвилась змея, изумрудно-зеленая, словно перо жар-птицы с того барельефа. Он вскрикивает и в панике трясет рукой. Змея извивается, сжимая и разжимая кольца; будто задыхаясь, открывает и закрывает пасть и через мгновение выплевывает пулю, которая со звоном катится по стальному столу.
Раздается два выстрела.
Со мной, с моим телом что-то происходит. Грудь болезненно сжимается, выворачивает плечо. Может, меня подстрелили? Но нет, я смотрю вниз на свои пальцы – они превратились в узловатые древесные корни. Делаю шаг назад, ноги подгибаются: одна покрылась мехом, другая согнута не в ту сторону. Моргаю, и в следующую секунду уже смотрю десятком глаз, каким-то образом вижу даже потрескавшийся кафельный пол позади себя. Там лежат два человека, кровь смешалась с молоком, ко мне ползет пистолет, и в его пасти трепещет красный раздвоенный язык.
Это галлюцинации. Я умираю. Горло сдавило от ужаса, но кричать не получается.
– Какого черта они тут делали? – вопит Антон. – Мы не планировали убивать своих. Этого не должно было случиться!
Руки становятся ветками дерева, ручками дивана, мотками веревки.
Помогите. Кто -нибудь. Пожалуйста, помогите. 
– Это все его вина! – Антон продолжает кричать, тыкая в меня пальцем.
Надо встать, но ноги превратились в рыбий хвост, глаза съехали вбок, вместо слов с губ срывается неразборчивое бульканье, да это и не губы вовсе.
– Надо избавиться от трупов, – доносится до меня голос Баррона.
Потом другие звуки – ломаются кости, что-то падает с влажным тихим шлепком. Пытаюсь повернуть голову, разглядеть, что происходит, но не могу понять, как это сделать.
– Пусть заткнется! – кричит Антон.
Я что-то говорил? Сам себя не слышу.
Меня хватают чьи-то руки, поднимают, тащат через весь ресторан. На потолке нарисован обнаженный старик верхом на гнедой лошади, он спускается с холма, воздев над головой саблю, волосы развеваются на ветру. Забавное зрелище. Мой смех похож на свист чайника.
– Отдача, – шепчет Филип. – Скоро все придет в норму.
Брат кладет меня в багажник Антонова «мерседеса» и захлопывает крышку. Воняет машинным маслом и чем-то еще, но я настолько не в себе, что почти ничего не замечаю. Заработал двигатель. Я ворочаюсь в темноте, тело больше мне не принадлежит.
В себя прихожу уже на шоссе. Сквозь щель то и дело светят фары попутных машин. На каждом ухабе голова ударяется об автомобильную шину, подо мной все трясется. Перевернувшись набок, я натыкаюсь на полиэтилен, набитый чем-то мягким и теплым.
Хорошо бы положить на него голову. Но там что-то мокрое, липкое… Внезапно я понимаю, что это. Пластиковые мешки для мусора.
Меня тошнит, я стараюсь отползти от них как можно дальше, прижимаюсь к задней стенке. В спину врезается металлическая рама, шею приходится подпирать рукой, но я сижу неподвижно до тех пор, пока машина не останавливается.
В голове пусто, все тело болит. Хлопает передняя дверь, шуршат по гравию шаги, и крышка открывается. Мы около дома. Надо мной возвышается Антон.
– Зачем ты это сделал?! – кричит он.
Качаю головой. Не знаю, зачем и как я изменил пистолет. Рука в чем-то темно-красном. Рука без перчатки.
– Это был секрет, твое существование – секрет!
Он тоже смотрит на мою руку и стискивает зубы. Перчатка, наверное, осталась в ресторане.
– Мне жаль, – шатаясь, поднимаюсь на ноги. Мне действительно жаль.
– Как самочувствие? – спрашивает Баррон.
– Тошнит.
И не потому, что укачало. Меня трясет, никак не могу унять дрожь.
– Из-за тебя я убил тех двоих, – шипит Антон. – Они на твоей совести. Я всего-навсего хочу вернуть старые добрые деньки, когда слово «мастер» еще что-то значило, когда магии никто не стыдился. Нам принадлежали полиция и чиновники, мы правили этим городом. Те времена можно вернуть. Нас называли магами, волшебниками, искусниками. Когда я окажусь во главе клана, весь город снова будет нас бояться. Благородная, стоящая цель.
– И как же ты этого добьешься? Думаешь, правительство закроет на все глаза только потому, что ты кокнул дядю и встал во главе семьи? Думаешь, Захаров такой альтруист? Не взял бы их за горло, если б мог?
Антон бьет меня прямо в челюсть. Голова буквально взрывается от боли. Неуклюже спотыкаюсь и чуть не падаю навзничь.
– Погоди! – Филип пытается оттащить друга. – Он просто малолетний пацан, хоть и болтает много.
Делаю шаг по направлению к Антону, Баррон хватает меня за локоть и пытается натянуть рукава толстовки на мои голые руки.
– Не глупи.
– Держи его, – командует племянник Захарова. – Я с тобой еще не закончил, малец.
Баррон хватает меня за второй локоть.
– Что ты делаешь? – причитает Филип. – На это нет времени. Синяки же останутся, сам подумай.
– Уйди с дороги, – сквозь зубы цедит Антон. – Забыл, кто твой босс?
Брат переводит взгляд с меня на него, будто соизмеряя мою глупость и его гнев.
– Эй ты! – я все еще пытаюсь вырваться, хоть сил почти и не осталось. С Барроном мне не справиться, но рот-то свободен. – Что ты мне сделаешь? Убьешь, как тех парней? Как Лилу? Чем она провинилась? Стояла у тебя на пути? Оскорбляла? Отказывалась перед тобой пресмыкаться?
Иногда я веду себя очень глупо. Баррон держит меня сзади, и Антон бьет прямо под подбородок. Наверное, этот удар я вполне заслужил. Перед глазами вспыхивают искры, боль отдается в зубах.
– Заткнись! – кричит он.
Во рту металлический привкус, будто лизнул старую монетку, щеки и язык на вкус как куски сырого мяса, с губ капает кровь.
– Довольно, достаточно, – суетится Филип.
– Я здесь решаю, когда достаточно.
– Хорошо, прошу прощения, – сплевываю кровь на землю. – Все усвоил. Можешь больше меня не бить. Беру свои слова назад.
Филип прикуривает сигарету, отворачивается и выдыхает облако дыма. Антон заносит кулак, и на этот раз удар приходится в живот.
Пытаюсь увернуться, но двигаюсь слишком медленно, да и у Баррона крепкая хватка. Как больно. Со стоном сгибаюсь пополам. Слава богу, теперь можно упасть на землю, свернуться калачиком, не двигаться. Лежать тихо и не двигаться, пока боль не пройдет.
– Бейте его, – голос у Антона прерывистый. – Вы должны доказать свою преданность. Ну же! Или все отменяется.
Усилием воли заставляю себя сесть, пытаюсь выпрямиться. Все трое смотрят на меня сверху вниз, как на пустое место, как на прилипшую к ботинкам грязь. В голове вертится «пожалуйста», но вместо этого я выдавливаю: «Только не по лицу».
Баррон бьет первым. Всего несколько ударов, и я теряю сознание.

Глава тринадцатая

Больно шевелиться, больно даже дышать. Вчера ушибы ныли не так сильно. Лежу на кровати в своей старой комнате и проверяю память: нет ли провалов? Точно так же в детстве я осторожно нащупывал языком дырку от выпавшего зуба. Помню все совершенно отчетливо: надо мной нависают братья, Баррон бьет ногами, снова и снова. И пистолет – он стал змеей, обвился у того парня вокруг запястья. Только как в кровати очутился, не помню, но это потому, что сознание потерял.
– Боже мой.
Дотрагиваюсь до лица, рука вроде моя – обычной, нормальной формы. Медленно ощупываю шов на ноге. Там под кожей остался один целый камешек, два других раскололись. Рана ноет от малейшего прикосновения. Значит, я не сошел с ума. Талисманы сработали, Баррон дважды колдовал, и они раскололись.
Баррон… Мастер памяти. Он копался в голове у Моры. И у меня.
Желудок скручивает спазм. С трудом перекатываюсь набок, еще не хватало подавиться собственной рвотой. Кружится голова, все как в тумане, напротив на стопке чистой одежды сидит и щурится белая кошка.
– Ты что здесь делаешь? – шепчу я. В горле будто битое стекло насыпано.
Она спрыгивает с моего свитера, потягивается, выгнув спину, пару раз выпускает когти.
– Видела, как меня вчера притащили? – вместо слов получается неразборчивое кваканье.
Кошка облизывается, демонстрируя розовый язычок.
– Прекрати кокетничать.
Она подходит, замирает на секунду, а потом прыгает прямо на меня. Вздрагиваю, все тело немедленно скручивает от боли.
– Я знаю, кто ты, знаю, что с тобой сделал.
«На меня наложили проклятие. Только ты можешь его снять». Ну конечно.
Какая у нее мягкая шерсть. Протягиваю руку и глажу выгнутую спину. Вранье все это – я не знаю ее. Возможно, догадываюсь, кем она была раньше, но кто передо мной теперь?
– Не знаю, как тебя обратно превратить. Теперь понимаю, что сам тебя проклял, все сходится, но я не имею ни малейшего понятия, что делать.
Кошка замирает. Уткнувшись носом в ее пушистый мех, я чувствую острые коготки на своей коже.
– Амулета против сна у меня нет, ты можешь работать. Помнишь, как тогда, на крыше, или в сарае в грозу, или когда ты еще была человеком.
Кошачье мурлыканье похоже на отдаленный рокот грозы. Я закрываю глаза.

Открываю их и снова чувствую боль во всем теле. Когда пытаюсь встать, то поскальзываюсь в луже крови. Надо мной склонились Филип, Баррон, Антон и Лила.
– Он ничего не помнит. – Лила теперь в образе девушки, она улыбается, оскалив острые собачьи клыки. Ей определенно больше четырнадцати. Такая красивая, что я съеживаюсь от страха. Смеется.
– Кто пострадал?
– Я, – отвечает Лила. – Ты что, забыл? Я умерла.
С трудом встаю на колени. Театр, я на сцене веллингфордовского театра. Вокруг никого. Тяжелый синий занавес опущен; из-за него доносится приглушенный шум голосов: наверное, публика собирается. Лужа крови исчезла, в полу зияет открытый люк. С трудом встав на ноги, я снова поскальзываюсь и чуть не падаю прямо в черную дыру.
– А как же грим? – на сцене появляется Даника в сияющей кольчуге и с пуховкой в руках; ударяет меня по лицу, поднимая целое облако пудры.
– Это всего лишь сон, – громко говорю я сам себе, но помогает не очень-то.
Снова открываю глаза. Теперь вокруг зрительный зал настоящего драматического театра: красные ковровые дорожки, пыльные деревянные панели, хрустальные люстры и золотая роспись на лепных потолках. Передние ряды заняты разодетыми кошками, они мяукают и обмахиваются программками.
Ковыляю к ближайшему пустому ряду, оглядывая публику. Некоторые звери оборачиваются, в их глазах отражается свет ламп. Усаживаюсь, и тут как раз поднимается красный занавес.
На сцену выходит Лила в длинном белоснежном викторианском платье с блестящими пуговками, следом за ней Антон, Филип и Баррон в нарядах разных эпох. Племянник Захарова облачен в темно-красный костюм с широкими плечами в стиле 30-х годов, на голове у него огромная шляпа с пером. Старший брат в дублете и брыжах похож на лорда времен королевы Елизаветы. На Барроне длинная черная мантия – священник или судья?
– Случилось так, – Лила нарочито театральным жестом воздевает руку к лицу, – что я, девица юная, склонна к забавам.
– Случилось так, что я готов вас забавлять, – низко кланяется Баррон.
– Случилось так, – вступает Антон, – что мы с Филипом за деньги избавляемся от неугодных. О нашем приработке скромном ее отец не должен знать. Когда-нибудь я встану во главе всего.
– Увы, увы! – восклицает Лила. – Злодей.
– Случилось так, что мне по нраву деньги, – с улыбкой потирает руки Баррон.
– С Антоном мы наконец выберемся из грязи, – Филип смотрит прямо мне в глаза и, похоже, обращается в эту минуту только ко мне. – Моя девушка беременна. Ведь ты же понимаешь? Я делаю это ради всех нас.
Мотаю головой. Нет, не понимаю.
Лила вскрикивает и начинает съеживаться, становится все меньше, меньше, вот она уже размером с мышь. Из первого яруса на сцену прыгает белая кошка, платье рвется, цепляясь за шершавые деревянные доски, сползает с нее. Она набрасывается на Лилу-мышь и откусывает ей голову. Во все стороны брызжет кровь.
– Лила, прекрати, не играй со мной.
Кошка проглатывает крошечное тельце и поворачивается ко мне. Внезапно я оказываюсь в слепящих лучах прожекторов. Моргаю, встаю. Белая кошка подкрадывается ближе, у нее Лилины глаза: один голубой, другой зеленый – такие яркие, что я, спотыкаясь, отступаю в проход.
– Ты должен отрубить мне голову.
– Нет.
– Ты любишь меня?
– Не знаю.
– Если любишь, отруби мне голову.
Размахиваю во все стороны непонятно откуда взявшимся мечом. Кошка начинает расти, превращается в огромное чудовище. Оглушительный гром аплодисментов.
Тело пульсирует от боли, но я все равно заставляю себя встать, пойти в ванную, справить нужду. Проглатываю горсть аспирина. Зеркало бесстрастно отражает мои покрасневшие глаза и разукрашенные синяками ребра. Мне вспоминается дикий сон и огромная страшная кошка. Чушь какая-то, но мне совсем не до смеха.
– Эй, ты там? – зовет снизу дед.
– Да.
– Только бы дрыхнуть, – старик что-то бормочет себе под нос; ругается, наверное, на внука-лентяя.
– Я плохо себя чувствую и вряд ли смогу сегодня работать.
– Да я и сам не очень. Хорошо вчера погуляли? Так напился, что почти ничего не помню.
Спотыкаюсь на ступеньках, бессознательно прикрывая ребра руками. Кожу словно натянули на совершенно чужое тело. Шалтай-Болтай. И вся королевская конница, вся королевская рать не могут меня собрать.
– Ни о чем рассказать не хочешь? – интересуется дедушка. Вспоминаю, как он вчера приоткрыл один глаз. Что ему известно? Он что-то подозревает?
– Нет.
От горячего черного кофе без сахара по телу разливается тепло – первое приятное ощущение за последние сутки.
– Выглядишь ты паршиво.
– Говорю же, плохо себя чувствую.
В соседней комнате звонит телефон. От резкого звука я вздрагиваю.
– Ты вообще много чего говоришь, – дедушка уходит, чтобы ответить.
На лестнице размытым пятном маячит кошка, в солнечном свете она напоминает привидение. Братья избегали меня не потому, что я убийца или чужак. Как выясняется, я и не чужак вовсе. Всем мастерам мастер. Свой среди чужих. Хочется шарахнуть об пол что-нибудь из посуды, или закричать во весь голос, или воспользоваться вновь обретенными силами и превратить все, до чего дотянутся руки.
Свинец в золото.
Плоть в камень.
Ветки в змей.
Беру в руки кофейную кружку. Вчера дуло пистолета стало мягким, переливчатым. Но как я ни стараюсь, кружка остается кружкой, на блестящей темно-бордовой эмали по-прежнему темнеет надпись «Эмхерст: грузовые перевозки».
– Ты чего это делаешь? – спрашивает дед.
Дернувшись от неожиданности, проливаю на себя кофе. Старик протягивает телефон:
– Это Филип. Тебя. Ты что-то у них забыл.
Я мотаю головой.
– Возьми-возьми, – сердится дедушка.
Ничего не остается, беру трубку.
– Да?
– Что ты с ней сделал? – в голосе брата злость и, кажется, даже паника.
– С кем?
– С Морой. Она уехала и сына забрала. Кассель, где она?
– Ты у меня спрашиваешь?
Вчера он стоял и любовался, как Баррон избивает меня до потери сознания, а сегодня я, оказывается, организовал побег Моры. От ярости перед глазами все плывет. Как бы телефон не треснул – с такой силой я его сжимаю.
Филипу бы следовало извиниться. Ему бы умолять меня следовало.
– Знаю, вы с ней разговаривали. Что ты ей сказал? Что она тебе сказала?
– Ой, прости, – отвечаю не задумываясь, яростно чеканю каждое слово, – забыл!
И вешаю трубку. Месть – сладкое чувство. Только через мгновение до меня доходит, как же я сглупил.
Но ведь я больше не Кассель Шарп, малолетний братишка, позор семьи. Я мастер самого редкого и опасного свойства. Я никуда не повезу Лилу. Никуда не побегу. Пусть теперь они меня боятся.

Примерно через час дед уезжает в магазин. Спрашивает, что мне купить. Ничего. Он велит упаковать вещи.
– А в чем дело?
– Прокатимся в Карни.
Киваю, по-прежнему держась за ребра. Лила сидит на столе в гостиной посреди наваленных в кучу бумаг, одежды, тарелок и что-то жует. Изо рта у нее свисает кусочек бекона, жир капает прямо на какой-то шарф.
– Тебя дедушка покормил?
Она усаживается и начинает вылизываться.
Звонит мобильный. Это Даника. Не беру.
– Ты сбежала от нее? – спрашиваю я кошку. – Всю дорогу шла пешком?
Лила зевает, демонстрируя острые клыки. Надо превратить ее обратно прямо сейчас, пока не вернулся дед. Боль вроде поутихла немного, и я могу хоть как-то сосредоточиться. Знать бы еще, что делать.
Кошачьи глаза блестят. Я подхожу к столу.
«На меня наложили проклятие. Только ты можешь его снять».
Глажу ее по теплой мягкой шерсти. Кости под ней такие тонкие, хрупкие, словно у птички. Вспоминаю, как пистолет стал чешуйчатой зеленой змеей; что я в ту минуту чувствовал?
Без толку.
Пытаюсь представить, как кошка удлиняется, растет, превращается в девушку. Даже не знаю, как она теперь должна выглядеть. Черт с ним, пусть будет что-нибудь среднее между моими воспоминаниями и той Лилой из сна. Хоть что-то. Изо всех сил концентрируюсь, но тщетно. Я весь дрожу от усилий. Кошка рычит низко, утробно.
Усевшись верхом на стул, кладу голову на спинку. Пистолет я изменил бессознательно, подчиняясь инстинкту: увидел, что в опасности близкий мне человек, и тут же будто сработала мышечная память, скрытый резерв мозга. Злюсь я довольно часто, но при этом ни разу никого ни во что не обращал. Значит, эмоции тут ни при чем.
В детстве я все же трансформировал муравья в соломинку, а Баррон меня обманул. Как же я это сделал? Оглядываю гостиную. У стенки все еще стоит меч, который я раскопал во время уборки. Беру его, словно наблюдая за собой со стороны. Лезвие покрыто ржавчиной, клинок совсем непохож на школьные фехтовальные рапиры, оттягивает руку.
«Если любишь, отруби мне голову».
– Лила, я не знаю, как превратить тебя обратно.
Она мягко спрыгивает со стола. Нереально, все это совершенно нереально, не на самом деле.
– Наверное, нужно как-то заставить себя. Придется совершить один безумный поступок, чтобы магия заработала.
Абсурд. Кто-то должен меня остановить. Пусть она меня остановит.
Лила, закрыв глаза, трется о лезвие, сначала несильно, потом всем телом. Снова и снова.
– Ты правда одобряешь эту идею?
Кошка протяжно вскрикивает, вспрыгивает обратно на стол и усаживается в ожидании.
Кладу руку ей на спину.
– Занесу меч у тебя над головой, хорошо? Но не по-настоящему.
Останови же меня. 
– Не двигайся.
Лила-кошка смотрит на меня, замерла и ждет, только подрагивает кончик хвоста. Поднимаю меч, замахиваюсь и со всей силы обрушиваю его на крошечное кошачье тельце.
Боже мой, сейчас я опять ее убью.
И тут все вокруг начинает течь и переливаться. Я могу превратить меч в моток веревки, струю воды, облако пыли. А кошка теперь состоит вовсе не из хрупких, покрытых мехом косточек – я вижу сложное переплетающееся заклятие, а под ним девчонку. Одно мысленное усилие – и колдовство рассыпается, распадается.
Меч стремительно опускается на обнаженную скорчившуюся на столе девушку. Я отшатываюсь и, потеряв равновесие, падаю на пол, клинок вырывается из рук и вонзается в старый заляпанный комод.
У Лилы длинная копна спутанных светлых волос и загорелая кожа. Она пытается подняться на ноги, но безуспешно. Наверное, разучилась.
В этот раз отдача едва не разрывает меня на части.

– Кассель, – на ней огромная футболка, которая почти не скрывает длиннющие ноги. – Кассель, проснись. Кто-то идет.
Как же болят ребра! Это, интересно знать, хорошо или плохо? Нужно поспать. Усну, а когда открою глаза, окажусь в Веллингфорде, Сэм будет поливаться одеколоном, все будет как обычно, как и должно быть.
Лила изо всей силы ударяет меня по лицу. Судорожно вздохнув, открываю глаза. Больно она ударила. Из комода торчит меч, пол усыпан осколками вазы, везде валяются книги и бумаги.
– Кто-то идет, – голос у Лилы изменился, стал хриплым и грубым.
– Дедушка возвращается из магазина.
– Их двое.
Ее лицо такое знакомое и одновременно чужое. Что-то во мне сжимается, я протягиваю руку, но Лила отстраняется. Конечно: она знает, чем чревато мое прикосновение.
– Скорее.
Пошатываясь, встаю.
– О черт!
Совсем забыл: я же такого наговорил Филипу. А еще воображал себя талантливым вруном.
– В шкаф, – командует она.
Шкаф набит изъеденными молью шубами и пальто. Мы торопливо выкидываем какие-то коробки и протискиваемся внутрь. Приходится поднырнуть под штангу, на которой болтаются вешалки, подпереть спиной дальнюю стенку. Лила забирается следом за мной, закрывает дверь и прижимается прямо к моим покрытым синяками ребрам. Чувствую на шее частое отрывистое дыхание. От нее пахнет травой и еще чем-то непонятным, насыщенным. Ничего не видно, только тусклый свет в щелочке между дверями. Подбородок щекочет мамин норковый воротник, слабо пахнет духами.
Открывается входная дверь, я слышу голос Филипа:
– Кассель? Дедушка?
Дергаюсь совсем чуть-чуть, но Лила хватает меня за руки, ее ногти глубоко вонзаются в кожу.
– Тсс!
– Сама не шуми.
Почти бессознательно копирую ее жест. В темноте девушка кажется ненастоящей, привидением. Худенькие плечи чуть подрагивают под моими ладонями.
Мы оба без перчаток. Так дико.
Лила тянется вперед.
Прикосновение полураскрытых манящих губ. Мы легонько стукаемся зубами. Этот поцелуй лучше всех моих тайных запретных мыслей. Я так мечтал о нем еще тогда, в четырнадцать, и позже, после убийства, когда мечтать о ней было неправильно, безумно. Я так хотел его и вот теперь получил и ничего не могу сделать. За спиной – стенка шкафа, чтобы не потерять равновесие, я хватаюсь за ближайшее пальто, и шерстяная ткань рвется от прикосновения.
Лила прикусывает мне язык.
– Здесь его нет, – говорит Баррон. – И машины нет.
Внезапно Лила отворачивается, ее спутанные волосы щекочут мне лицо.
– Как думаешь, что он рассказал деду?
– Да ничего, – огрызается Баррон. – Ты делаешь из мухи слона.
– Слышал бы ты его по телефону. Он вспомнил, но я не знаю, что именно. Возможно, подозревает, что кто-то над ним поработал.
Слышится хруст. На полу столько всего валяется – наверное, наступили на что-то.
– Он, конечно, неплохо соображает, но у тебя паранойя.
Лила дышит мне в шею. Слышу, как они поднимаются по лестнице. Мы стоим близко-близко, касаемся друг друга. Она ведь прикасалась ко мне, когда колдовала.
– Той ночью в Веллингфорде ты пробралась ко мне в комнату? – шепотом спрашиваю я.
– Они хотели, чтобы я тебя выманила, чтобы ты вышел из общежития. Многие попадали к ним в руки из-за меня.
Так и вижу белый силуэт, крадущийся по лестнице. Собака, наверное, лаяла, но Лила ведь могла усыпить и ее тоже.
– Зачем ты меня поцеловала?
– Чтобы не шумел. А ты что подумал?
Мы молчим. Наверху раздаются шаги, скрипят старые доски. Братцы обыскивают свои бывшие спальни? Интересно, мою будут обыскивать? Я сам ведь рылся в вещах Баррона.
– Спасибо, – отвечаю как можно язвительнее, бешено колотится сердце.
– Ты ничего не помнил? Я догадалась в конце концов. А Баррон говорил, ты смеялся, что меня заперли в клетке. Ты ведь не смеялся?
– Конечно нет. Они сказали мне, что ты умерла.
Лилин отрывистый смешок больше похож на бульканье.
– И как же я умерла?
Она просидела в клетке три года. От такого легко можно сойти с ума, хотя Лила не кажется мне безумной. Но если уж она спятила, то что говорить обо мне?
– Я убил тебя ножом. – Знаю, воспоминание не настоящее, но голос все равно меня не слушается.
Тишина. Только громко стучит мое сердце.
– Я помнил кровь на полу, помнил, как поскользнулся на ней. Помнил, как радовался, словно что-то удачно сошло мне с рук. Смотрел на твой труп и радовался. Помню до сих пор. Воспоминание чудовищное и оттого еще более настоящее, разве такое выдумаешь? Лучше бы я ничего не чувствовал, был бы просто убийцей, но радость…
Хорошо, что в шкафу темно, я бы не смог сказать ей это в глаза.
– Они собирались меня убить. Мы с Барроном сидели в подвале, он схватил меня за руки, прижал к полу. Я решила, он дурачится, а потом вошли вы с братом. Филип что-то объяснял, а ты все качал головой.
Неправда, ничего такого не было. Но на самом деле откуда мне знать?
– Я просила Баррона отпустить, но он даже не смотрел на меня. Потом Филип достал нож, и тут ты вроде как передумал и подошел к нам. Тоже смотрел не на меня, а куда-то насквозь, словно не узнавал. Баррон разжал руки, но ты схватил мои запястья и прижал к ковру. Еще сильнее, чем он.
Сглатываю и закрываю глаза. Мне страшно услышать, что было дальше.
На лестнице раздаются шаги, и Лила замолкает.
– Скажи мне, – шепчу ей в ухо. Получается слишком громко, но братья, похоже, не слышат. – Скажи, что было дальше.
Она зажимает мне рот рукой и яростно шепчет:
– Замолкни!
Что тут поделаешь – шум поднимать нельзя.
– Антону не говори, – голос Филипа звучит совсем близко. Лила вздрагивает. Я пытаюсь обнять ее в темноте, успокоить, но она только дрожит еще сильнее.
– Не говорить что? Что Кассель, по-твоему, съехал с катушек? Хочешь все испортить?
– Не хочу, чтобы кто-нибудь из нас пострадал. Антон становится все более непредсказуемым.
– Мы о нем позаботимся потом, когда все кончится. Кассель в порядке, ты слишком с ним нянчишься.
– Просто все очень рискованно, сам план рискованный. Кассель нам нужен, а ты, по-моему, забыл стереть ему память.
– А по-моему, проблема в твоей сучке-жене. Говорил же, надо было послать ее куда подальше.
– Заткнись, – Филип почти рычит.
– Ладно. Только вот он трепался с ней после ужина. Она что-то прознала, потому и уехала.
– Но Кассель…
– Что Кассель? Наверное, Мора рассказала ему о своих подозрениях, и теперь малец пытается нас прощупать, смотрит на твою реакцию. Не глупи, и он ничего не узнает. Все. Дело закрыто. Пошли.
– А Лила?
– Мы ее найдем. Да и что может сделать кошка?
Захлопывается входная дверь. Выжидав минут десять, мы осторожно выбираемся из шкафа. Я осматриваю гостиную: повсюду валяется мусор; вроде все как было.
Лила идет за мной по пятам. Поймав мой взгляд, она криво усмехается и поворачивается в сторону ванной, но я хватаю ее руку.
– Зачем ты все это делаешь? Как ты сбежала от Баррона? Зачем наслала то безумное сновидение и выманила меня на крышу Смит-Холла?
– Хотела тебя убить. – Ее улыбка становится шире.
– Что? – отдергиваю руку, как от огня.
– Но не смогла. Тебя я ненавидела еще больше братьев и все равно не смогла. Видишь, уже неплохо.
Меня будто отправили в нокаут.
– Плохо. Даже хуже.
Слышен скрип кухонной двери. Прижавшись к стене, Лила бросает мне предостерегающий взгляд. В шкаф уже не успеем. Пойду на кухню, и будь что будет, дам ей время спрятаться.
– Так и знал, что ты здесь, – улыбается Филип.
– Только что пришел, – я вру, и он это прекрасно понимает.
Брат делает шаг навстречу, я, наоборот, отступаю. Хочет убить меня? Поднимаю руку без перчатки. Но Филип даже бровью не повел.
– Скажи ей, – даже не сразу понимаю, о ком он говорит, – скажи Море, я сплоховал и очень сожалею. Я не знал, как остановиться.
– Ты опять об этом! Я не знаю, где Мора.
– Хорошо. Тогда до среды. Кассель, ты, может, злишься или чего-то не понимаешь, но дело того стоит. Осталось совсем недолго, доверься нам и получишь все, о чем только мечтал.
Филип выходит на улицу и спускается с горки к машине Баррона. В кухню заходит Лила и кладет мне на плечо руку. Я стряхиваю ее.
– Нужно уходить отсюда. Тебе необходим отдых.
Не дожидаясь моего ответа, она достает из шкафа перчатки и плащ.

Глава четырнадцатая

Я просыпаюсь. Комнату заливает солнечный свет, а ко мне прижимается кто-то теплый. Не сразу соображаю спросонья, что происходит и почему рядом лежит полуголая белокурая девчонка.
Сэм закрывает за собой дверь.
– Привет, старик, – шепчет он.
Лила недовольно взмахивает рукой; оттолкнув меня, перекатывается к стене и накрывается подушкой. Юбка у нее задралась.
Начинаю припоминать: мы прошли почти три квартала, из магазина позвонили в такси, потом сидели на тротуаре, прислонившись друг к другу, и ждали. Куда было деваться? А в общежитии в это время обычно никого.
– Не волнуйся, Валерио нет, – говорит Сэм. – В следующий раз только носок на дверь повесь.
– Носок?
– Брат научил: это такой международный способ оповещения – вежливо намекаешь соседу по комнате, что на вечер у тебя планы. А то он ненароком может войти в самый неподходящий момент.
– Понятно, – зеваю во весь рот, – извини. В следующий раз непременно повешу носок.
– Кто это? – Сэм кивает на Лилу и опять переходит на шепот. – Она вообще из Веллингфорда? Ты что, спятил?
Лила сонно ему улыбается.
– Классная форма, – голос у нее хриплый и незнакомый.
Сэм краснеет.
– Я Лила, а Кассель действительно спятил. По нему разве не видно? Он чокнутый, сколько я его знаю, а за последние годы, очевидно, совсем съехал с катушек.
Она ерошит мне волосы затянутой в перчатку рукой, а я морщусь в ответ.
– Это старый друг. Друг семьи.
– Скоро вечер, ученики вернутся, – поднимает брови Сэм. – Вам с «другом» лучше бы отсюда выметаться.
– Как ты себя чувствуешь? – Лила приподнимается на локте.
Лежит полуголая со мной в одной кровати и хоть бы что. Привыкла, наверное, бегать голышом, пока была кошкой. Но я к такому не привык.
– Нормально.
Ребра болят, но уже не так сильно.
Она зевает и потягивается, выгибаясь всем телом и хрустя позвонками. Весь мир перевернулся с ног на голову, правил больше нет. А раз так, буду делать что вздумается.
– Эй, в жизни не поверишь: я – мастер.
Сэм таращится на меня, разинув рот, а Лила вскакивает.
– Нельзя ему такое говорить.
– Почему? Я и сам не знал до вчерашнего дня. С ума сойти, правда?
– Мастер чего? – наконец выдавливает сосед.
– Если ты ему и это скажешь, убью, но сначала – его.
– Вопрос снимается, – машет руками Сэм.
В шкафу, по счастью, осталось кое-что из моих вещей. Одевшись, я бегу в библиотеку. Пора растрясти рабочий капитал.

Спускаемся к магазинчику, ученики там вечно воруют жвачку. Лила берет бутылку шампуня, мыло, огромный стакан кофе и три шоколадки, а я расплачиваюсь на кассе.
– Он хороший парень, – улыбается хозяин магазина, мистер Гадзонас, – вежливый, не ворует ничего, не то что остальные. Повезло вам, девушка, с кавалером.
Смех, да и только. Выходим на улицу, и я прислоняюсь к стене.
– Будешь звонить маме?
– В Карни все сплетники, ты что, не знаешь? – качает головой Лила. – Нет уж. Никто, кроме отца, не должен знать, что я вернулась.
Киваю.
– Тогда давай ему позвоним.
– Сначала я приму душ. – Она задумчиво вертит в руках шампунь.
Мои широкие брюки болтаются на ней, рубашка висит мешком. В таком наряде Лила похожа на бездомную бродяжку. Ботинки с высокой шнуровкой она откопала где-то на дне шкафа.
Набираю номер такси, той самой фирмы, водитель которой довез нас сюда.
– Помыться тебе негде.
– В гостинице.
Неподалеку есть одна, неплохой отель, там останавливаются родители, когда приезжают проведать учеников. Нет, не сработает.
– Поверь, нам двоим комнату не сдадут. Наши много раз пытались.
Лила пожимает плечами.
– Ладно, что-нибудь придумаем. – Вешаю трубку, не дожидаясь ответа диспетчера.
Во время уборки комнаты в гостинице часто оставляют открытыми. Снять номер, скорее всего, не получится, зато, если повезет, можно бесплатно забраться туда и принять душ.
На парковке мы сталкиваемся с Одри и двумя ее подружками, Стейси и Дженной. Стейси показывает мне средний палец, а Дженна пихает Одри локтем в бок. Не надо бы на нее смотреть, но я все равно смотрю. Бывшая девушка поднимает голову, но на меня не смотрит.
– Знаешь ее? – интересуется Лила.
– Да. – Я поворачиваю в сторону гостиницы.
– Симпатичная.
– Да. – Засовываю руки в перчатках поглубже в карманы.
Лила оглядывается.
– Готова поспорить на что угодно, у нее есть душ.
Когда мошенничаешь, необходимо помнить и еще кое-что (тоже мама научила): гораздо легче обмануть простачка, если предложение исходит не от тебя, а от кого-то другого. Именно поэтому чаще всего требуется партнер.

– Кассель мне столько про тебя рассказывал, – Лила широко улыбается и тут же превращается из подозрительной бродяжки со свалявшимися волосами в нормальную девчонку.
Одри переводит взгляд с нее на меня, не понимая, что за игру мы затеяли.
– И что же он рассказывал? – спрашивает Дженна, прихлебывая диетическую колу.
– Это моя двоюродная сестра, она только что вернулась из Индии. Ее родители живут в ашраме. Я рассказывал про Веллингфорд.
– Твоя двоюродная сестра? – Одри упирает руки в боки.
Брови у Лилы ползут вверх, а потом она ухмыляется во весь рот.
– А! Не веришь, потому что у меня кожа светлее, чем у него?
Стейси вздрагивает, а Одри заглядывает мне в глаза – не оскорбился ли? В Веллингфорде не принято говорить о расовых различиях категорически, будь ты смуглым, черноволосым, рыжим, блондином или таким светлокожим, что просвечивают голубые прожилки вен. Такая вот политкорректность
– Да ладно. Мы не родные кузены. Моя мать замужем за братом его матери.
У мамы нет никакого брата. Но я и бровью не веду. Не улыбаюсь.
Обманываю девушку, в которую, возможно, все еще влюблен, и сам себе не могу признаться, что меня это заводит.
– Одри, – схема отработана до мелочей, – можно тебя на минутку?
– Кассель, – с нажимом произносит Лила, – мне нужно волосы подстричь, принять душ. Пошли. Очень рада была познакомиться.
Она улыбается девчонкам и хватает меня за руку. Вопросительно смотрю на Одри.
– Поговорите, когда он вернется в школу, – вмешивается Дженна.
– Она может помыться в общежитии, – задумчиво предлагает моя бывшая девушка.
– Так мы можем поговорить? – какой я все-таки подлец. – Здо2рово.
– Конечно, – Одри отворачивается.
Возвращаемся в Веллингфорд, Лила улыбается и беззвучно произносит одними губами: «Супер».

Мы сидим на бетонных ступеньках факультета изобразительных искусств. Шея у Одри покрылась красными пятнами – значит, нервничает. Моя бывшая девушка то и дело заправляет за ухо рыжую прядь, но та постоянно падает на лоб.
– Прости меня за вечеринку, – хочется прикоснуться к ней, погладить по волосам, но я сдерживаюсь.
– Я самостоятельная женщина и вполне способна отвечать за свои поступки. – Она теребит затянутыми в перчатку пальцами серые колготки.
– Просто…
– Знаю, я напилась, а целовать пьяную девушку не очень-то красиво, да еще на глазах у ее парня. Не самый благородный поступок.
– Грег – твой парень? – Тогда понятно, почему он так завелся.
Одри пожимает плечами, прикусывая нижнюю губу.
– А я ему вмазал! – пытаюсь отшутиться. – И никакой тебе дуэли на рассвете. Ты разочарована? Перевелось благородство в наши времена.
Она облегченно улыбается – радуется, что я не стал ни о чем расспрашивать.
– Да, разочарована.
– Со мной веселее, чем с Грегом.
Сегодня говорить с Одри так легко, ведь теперь я точно знаю, что не убивал девчонку, которую любил. Словно камень с плеч свалился. Как, оказывается, прошлое на меня давило.
– Но он меня любит сильнее.
– В таком случае он должен любить тебя просто чертовски сильно.
Заглядываю ей в глаза: не зря старался – щеки Одри покрылись неровным румянцем. Она шутливо тыкает меня в бок.
– Весельчак выискался!
– Так ты меня еще не забыла?
– Не знаю. Ты вернешься в школу? – Одри потягивается.
– Да.
– Время идет. Еще немного, и забуду точно.
– Разлука уменьшает умеренную любовь, – ухмыляюсь я, – и увеличивает сильную.
– Память у тебя. – Она смотрит куда-то мимо меня.
– Так я к тому же и умнее Грега. – Одри не отвечает, и я тоже поворачиваюсь посмотреть.
К нам через двор шагает Лила. Она успела выманить у кого-то свитер и длинную юбку, обрезала светлые волосы даже короче, чем у меня, на ногах по-прежнему болтаются ботинки со шнуровкой, губы накрашены розовым блеском. На секунду у меня перехватывает дыхание.
– Ничего себе, – удивляется Одри.
Лила улыбается еще шире и, подойдя ближе, берет меня под руку.
– Спасибо большое, что разрешила воспользоваться душем.
– Да не за что.
Моя бывшая девушка удивленно смотрит на нас, словно только сейчас заметила, что происходит нечто странное. Лила теперь выглядит по-другому – наверное, из-за этого.
– Кассель, мы опаздываем на поезд.
– Да. Одри, я тебе позвоню.
Она кивает с озадаченным видом.
Мы удаляемся в сторону станции. В конце срываешь куш и делаешь ноги. Серьезная афера или по мелочи – схема всегда одна и та же. На маму я похож, вот на кого, а вовсе не на отца.
Воскресенье, поэтому на вокзале почти пусто. На крашеной деревянной скамейке ругается парочка: парень моего возраста, у девчонки глаза на мокром месте. Старушка склонилась над тележкой из супермаркета. В дальнем конце платформы две девицы с ярко-розовыми ирокезами, хихикая, режутся в Game Boy.
– Надо позвонить твоему отцу, – вытаскиваю из кармана мобильник. – А вдруг его не будет в офисе, когда мы приедем?
Лила уставилась на торговый автомат. Лицо у нее непроницаемое, но отражение в стекле чуть подрагивает, как будто ее трясет.
– В Нью-Йорк не поедем, встретимся с ним в другом месте.
– Почему?
– Никто не должен знать о моем возвращении. Никто. Неизвестно, с кем еще в сговоре Антон.
– Понял.
Легкая паранойя вполне объяснима, она ведь через такое прошла.
– Я все время подслушивала и знаю про их план.
– Понял, – снова киваю. Тоже вполне объяснимо.
– Обещай не рассказывать ему, что со мной было. – Лила переходит на шепот: – Не хочу, чтобы он знал про кошку.
– Понял. Сделаем, как ты хочешь, но ведь что-то мне надо будет ему сказать.
Чувствую смешанное со стыдом облегчение. Я зол на братьев и, в общем-то, их ненавижу, но если Захаров обо всем узнает, им не жить. Не уверен, что хочу именно этого.
Лила тянется к телефону.
– Тебя там не будет. Я пойду одна.
Открываю было рот, но она бросает на меня предостерегающий взгляд: хорошенько подумай, прежде чем сказать.
– Послушай, я только хочу тебя проводить. Поедем на поезде, как доберешься до места – я тут же исчезну. Как только ты будешь в безопасности.
– Я вполне могу о себе позаботиться, – она вот-вот зарычит.
– Знаю-знаю, – отдаю ей телефон.
– Вот и славно.
Лила набирает номер, а я хмурюсь. Отсрочка – это замечательно, но рано или поздно Захарову придется рассказать. Он в опасности. Нам нужен план.
– Ты же не думаешь, что отец будет винить в случившемся тебя? Дикость какая-то.
– Он будет меня жалеть, – отвечает Лила.
В трубке слышны гудки.
– Он увидит, какая ты храбрая.
– Возможно, но решит, что я не могу за себя постоять.
На том конце раздается женский голос, и Лила прикладывает телефон к уху.
– Позовите, пожалуйста, Ивана Захарова.
Удивленное молчание.
– Нет, я не шучу. Он захочет со мной поговорить. – Губы у Лилы сжимаются в тонкую линию, она пинает скамейку. – Немедленно позовите Захарова!
Поднимаю брови.
– Сейчас позовут, – шепчет Лила, прикрыв трубку рукой, потом закрывает глаза. – Привет, пап. Нет, я не могу доказать, что это я, – говорит она через несколько секунд. – Как я могу это доказать?
Слышу голос из трубки, Захаров почти кричит.
– Не знаю. Не помню. Не надо. Я не вру, я правда Лилиан. – Кусая губы, она бросает мне телефон: – Поговори с ним.
– Но что сказать?
Ладони вспотели от напряжения. Неужели придется беседовать с самим Захаровым? Лила хватает рекламную брошюру со стойки и сует мне.
– Скажи, пусть ждет нас там. – В ответ на мой недоуменный взгляд Лила раздраженно шипит: – У него комната в «Тадж-Махале».
Прикладываю трубку к уху.
– Э… Здравствуйте, сэр.
Он все еще кричит. Только через минуту до старика доходит, что это уже не Лила.
– Где она? Где вы сейчас? Говори! – тон повелительный, таким обычно отдают приказы.
– Она хочет встретиться в Атлантик-Сити. Говорит, у вас комната в «Тадж-Махале».
Молчание. Повесил трубку? Нет, он медленно и раздельно спрашивает:
– Это какая-то ловушка?
– Она просто хочет встретиться. Один на один. Будьте там в девять, и никому ни слова.
Сейчас он опять начнет кричать, так что лучше просто разъединиться.
– А мы успеем к девяти?
– Да, – Лила просматривает расписание, – времени навалом. Молодец.
Осторожно скармливаю автомату двадцатку и вбиваю нужную станцию. Из машины сыпется сдача, серебряные доллары звенят, словно маленькие колокольчики.

Из Джерси напрямую в Атлантик-Сити не попасть: нужно сначала доехать до Филадельфии, выйти на Тридцатой улице и пересесть. Мы устраиваемся в вагоне, и Лила жадно уплетает шоколадки одну за другой, а потом странным жестом вытирает рот кулаком, снизу вверх. На человека совсем не похоже.
Мне неловко. Отворачиваюсь к грязному окну. Стекло все в трещинах. Мимо проносятся бесконечные дома, и в каждом таятся свои секреты.
– Расскажи, что случилось той ночью, когда я тебя превратил.
– Ладно. Ты должен понять, почему об этом не следует знать отцу. Я единственный ребенок, притом девочка. У нас традиционная семья: женщины могут превосходно колдовать, но редко выбиваются в вожаки. Улавливаешь?
Я киваю.
– Если отец обо всем узнает, он отомстит Антону и твоим братьям, возможно, даже тебе, а я стану беззащитной малышкой, которую надо опекать. И никогда не встану во главе семьи. Я отомщу сама, сама спасу папу, и он увидит, что я достойный наследник.
Лила кладет ногу на ногу, задевая меня коленом. Ботинки страшно ей велики, один шнурок развязался. Да уж, глава семьи Захаровых.
Снова киваю. И вспоминаю, как Баррон бил меня ногами, как Филип стоял и смотрел. Внутри все вскипает от ярости.
– Одна ты не справишься. Тебе нужен я.
– А ты что, против? – щурится Лила.
– Я помогу, если ты не тронешь братьев.
Да, я ненавижу их, но это семья.
– Я заслужила месть, – она стискивает зубы.
– Ты хочешь поступить со своей семьей по-своему – ладно, но дай и мне поступить по-своему с моей.
– Ты даже не знаешь, что они с тобой сделали.
– Хорошо, расскажи, – сглатываю, и внутри все обмирает от ужаса.
– Хочешь знать, что случилось той ночью? – Лила облизывает губы. – Они спорили. Антон велел Баррону от меня избавиться. Ты должен был превратить меня в… не знаю во что. Стекляшку, которую можно разбить, во что-нибудь мертвое. Именно об этом они и говорили, пока ты прижимал меня к ковру. Филип сказал, если ты меня не убьешь, им придется действовать самим, тогда мне будет больно, будет много крови. Баррон все повторял: «Вспомни, что она с тобой сделала», а я кричала, что ничего такого не делала.
На мгновение она опускает глаза. Микровыражения. У всех они есть.
– А почему Антон хотел тебя убить?
– Он хочет встать во главе семьи. Боялся, что папа не выберет его наследником, пока я жива, и всегда мечтал от меня избавиться так, чтобы подозрение не пало на него. Антон ждал удобного случая. Баррон иногда просил меня о помощи, и я работала кое над кем, заставляла людей ходить во сне. Прикасалась к ним, и ночью они выходили из дома. Правда, некоторые просыпались на полпути, но не все. Я не знала, зачем это Баррону. Эти люди якобы были должны отцу денег, а он их уговаривал отдать долг по-хорошему, чтобы никто не пострадал. Антон обо всем узнал и велел Баррону меня убить.
– Зачем? Ну заставляла ты их ходить во сне, и что? – Я откидываюсь на спинку, и пластиковое сиденье противно скрипит.
– А то, что твои братцы убирали людей.
– То есть как – убивали? – чуть не срываюсь на крик.
Хотя чему тут удивляться? Преступники занимаются черными делами, мне было прекрасно известно, что мои братья – преступники. Но я думал, Филип – мелкая сошка, ноги кому-нибудь ломает, и все.
Быстро оглядевшись, Лила сердито смотрит на меня. Слава богу, никто, кажется, не обратил внимания на мой крик. Она понижает голос, почти шепчет, как будто пытаясь сгладить мою оплошность:
– Они сами никого не убивали. За них это делал младший братишка – превращал людей в разные вещи, которые можно легко спрятать.
– Что?..
Нет, я все прекрасно расслышал, просто не могу поверить. Неправда.
– Тебя использовали для переработки человеческих отходов. – Лила смотрит на меня сквозь сложенные квадратом пальцы. – Вот он – портрет малолетнего убийцы.
Встаю, хотя мы в поезде и деваться все равно некуда.
– Кассель? – Лила протягивает руку, но я отшатываюсь.
В ушах гул. Очень хорошо: не хочу ничего больше слышать.
– Прости. Ты должен был догадаться…
Разворачиваюсь и медленно иду по проходу. Наверное, меня сейчас стошнит.
С трудом отодвинув тяжелую дверь, выбираюсь в пространство между вагонами. Пол под ногами ходит ходуном, внизу какие-то крюки и цепи, соединяющие состав. Волосы раздувает холодный ветер, потом в лицо ударяет струя горячего воздуха. Держусь за поручень и потихоньку успокаиваюсь.
Теперь я хорошо понимаю, почему кое-где мастеров выслеживают и отстреливают, как животных, откуда берется страх перед ними. Кто мы такие – в основном определяет память, именно поэтому так тяжело бороться с привычками. Если знаешь про себя, что ты честный, стараешься всегда говорить правду, а если уверен, что врун, лжешь без зазрения совести. На целых три дня я перестал быть убийцей. Лила воскресла из мертвых, и я почти уже себя не ненавидел. Теперь же на моей совести оказалась гора трупов, готовая вот-вот обрушиться на меня, придавить всей тяжестью чувства вины.
С детства я хотел, чтобы братья доверяли мне, делились секретами, особенно Филип. Хотел помогать и быть полезным.
Они избили меня до потери сознания, а я все равно их выгораживал.
Нет, теперь только месть.
Я ведь уже убийца – вполне естественное поведение. Сдавливаю поручень изо всех сил, словно это шея Филипа. Не очень-то приятно быть чудовищем, но, возможно, никем другим мне стать уже не суждено.
Дверь распахивается, на площадку выходит кондуктор.
– Вам нельзя здесь находиться.
– Хорошо.
Он отправляется дальше проверять билеты. Ему на самом деле плевать, я вполне могу стоять здесь и дальше.
Пару раз глубоко вдохнув вонючий воздух, возвращаюсь в вагон.
– Какая сцена, – комментирует Лила. – Умчался весь в расстроенных чувствах.
У нее синяки под глазами. Нашла где-то ручку и разрисовала себе коленку. Мне ужасно паршиво, но я не извиняюсь.
– Да, люблю, знаешь ли, сцены. Я вообще весь такой чувствительный.
Она улыбается, но потом быстро становится серьезной.
– Я так тебя ненавидела. Ты лежал в мягкой постельке в своей распрекрасной школе, думал об оценках, о девчонках и совсем не думал обо мне. О том, что со мной сотворил.
– Ты спала в моей постели, – я едва не скрежещу зубами. – Не такая уж она и мягкая.
Смех Лилы больше похож на всхлипывание.
За окном проносится лес.
– Да, не стоило этого говорить. Ты-то сама спала в клетке. Лила, я не очень хороший человек, – умолкаю, но потом все-таки заставляю себя продолжить, – но я думал о том, что с тобой сотворил. Каждый божий день. Прости меня. На коленях готов умолять о прощении.
– Жалости мне не надо, – говорит она уже мягче.
– Тем хуже.
Лила улыбается, криво и саркастично, и пинает меня моим же собственным ботинком.
– Расскажи, что случилось, когда я тебя превратил. Как ты убежала? Больше никаких сцен, обещаю выслушать спокойно.
Лила кивает и принимается снова выводить каракули на коленке – рисует синей шариковой ручкой спираль.
– Ладно. Итак, ты прижимал меня к ковру, весь такой невменяемый и очень сердитый. А потом так странно улыбнулся. Я испугалась, ужасно испугалась – решила, ты правда меня убьешь. Ты наклонился и прошептал мне в ухо: «Беги». Вот и все.
– Беги?
– Ну да. Нелепо. Сам прижимал меня к полу, как тут сбежишь? А потом началась трансформация.
Она нажимает на ручку все сильнее, царапает ногу почти до крови.
– Кожа будто сделалась мне мала, кости скручивались, спина изогнулась, я съежилась. Перед глазами все плыло, зато удалось из-под тебя выскользнуть. Я не умела бегать на четырех ногах, но все равно побежала. Ты закричал, я не обернулась. Потом все начали кричать. Как-то выбралась из дома, но дальше не успела – они поймали меня в кустах.
Лила больше не рисует, просто тыкает себя острым концом ручки.
– Не надо, – накрываю ее руку в перчатке своей, и она вздрагивает, словно очнувшись ото сна.
– Баррон посадил меня в клетку. Надел шоковый ошейник, как на собаку. Сказал, так даже лучше: теперь я им не помеха, но все еще могу пригодиться. Я работала над разными людьми, и они ночью выходили прямо к вам. Кошке ведь гораздо легче незаметно пробраться в дом и до кого-то дотронуться. Даже тебя заставляла выходить во сне из общежития. – Ее ноздри яростно раздуваются. – А ты смотрел на меня как на пустое место, как на животное. Я все ждала, что ты попытаешься меня спасти, но напрасно.
Не знаю, что сказать. Так тоскливо – словами не выразить. Хочу дотронуться до нее, но какое я имею право после того, что сотворил?
– Знаю, Баррон над тобой работал. – Лила качает головой. – И сейчас я здесь только благодаря тебе. Не стоило так говорить.
– Ничего, – глубоко вздыхаю. – Мне есть за что просить прощения.
– Я должна была догадаться, что тебе стерли память. Баррон колдует направо и налево: одних заставляет забыть, других – вспомнить, а у самого в мозгах сплошные дырки. Он хочет всех дергать за ниточки, как марионеток, но постоянно забывает, где эти самые ниточки. Вот только в одиночестве начинаешь потихоньку сходить с ума. Он иногда забывал менять воду или кормить меня, а я кричала, кричала, кричала. – Лила опять замолкает и смотрит в окно. – Сама себе пересказывала истории, сказки, отрывки из книг поначалу. Несколько раз пыталась сбежать, но надежды тоже надолго не хватило.
Она переходит на шепот, прислоняется ко мне. От ее теплого дыхания волоски у меня на шее встают дыбом.
– Потом я узнала, что вы собираетесь убить папу, подслушала разговор. И поняла: черт с ним, с побегом, остается только тебя убить.
– Хорошо, что не убила.
Вспоминаю, как цеплялся за холодную шиферную крышу. Лила улыбается.
– Как оказалось, Баррон уже не так внимательно караулил. Ошейник частично нейлоновый, и мне удалось его перегрызть. Снять было трудно, но я сумела.
Вспоминаю запекшуюся кровь у нее на спине.
– Ты все еще меня ненавидишь?
– Не знаю. Немножко.
Ноют ребра. Так хочется закрыть глаза. Где-то плачет ребенок. Впереди мужчина в деловом костюме втолковывает по телефону: «Нет, мне не нужен шербет, я не люблю шербет. Мороженое нужно, черт вас подери».
Пускай ребра болят; наверное, я это заслужил.

Глава пятнадцатая

Атлантик-Сити переливается огнями, на набережной светло почти как днем. Мы вылезаем из такси прямо перед отелем «Тадж-Махал», потягиваемся после долгого путешествия. Очень хочется спать. На часах около четверти десятого – опаздываем.
– Ну все, дальше я сама.
Зевая, я достаю ручку, ту самую, которой она рисовала на коленке, и пишу свой номер у нее на руке прямо над перчаткой. Лила наблюдает, полуприкрыв глаза. Что, если поцеловать ее? Взять и поцеловать вот здесь, на набережной под фонарем? Вместо этого тихо говорю:
– Позвони, если все в порядке.
– Поедешь обратно? – Она смотрит на чернильные каракули.
– Нет. Прогуляюсь, перекушу. Я никуда не уеду, пока ты не позвонишь.
– Пожелай мне удачи.
– Удачи.
Лила уходит, шагая широко и уверенно. Выждав несколько минут, отправляюсь в казино. Внутри знакомый запах сигар и виски, позвякивают игровые автоматы, откуда-то слышится звон монет. Игроки прогуливаются по залу, в одной руке – кофе, в другой – жетоны. Некоторые сидят, неподвижно уставившись в экран автомата.
От стены отделяются два охранника. Ну правильно, мне же явно нет двадцати одного.
– Эй, парень, постой-ка.
– Уже ухожу, – толкаю заднюю дверь, и в лицо дует соленый морской ветер.
Засунув руки в карманы, медленно бреду по серому деревянному настилу. Лила там, наверху, с отцом. В детстве Захаров представлялся мне эдакой мрачной фигурой, сказочным персонажем, злодеем из страшилки. Я видел его дважды или трижды, в том числе когда меня выставили со дня рождения его дочери. Хорошо помню, как он тогда смеялся.
Две пожилые женщины бросают что-то на песок, облокотившись о перила; два парня в спортивных костюмах курят неподалеку от входа в гостиницу, окликая проходящих мимо девиц; седой мужчина в длинном кашемировом пальто смотрит на море.
Нащупываю в кармане телефон. Надо бы позвонить деду, но сейчас я не готов ничего объяснять.
Мужчина поворачивается. Только тут я замечаю возле витрины кондитерской двух громил, которые изо всех сил стараются казаться незаметными.
– Кассель Шарп, – Захаров выговаривает мое имя с легким акцентом, даже в сумерках он не снимает черные очки, на булавке галстука переливается огромный светло-розовый камень, – полагаю, мне звонили с твоего телефона.
Выходит, у мамы не зря паранойя по поводу мобильников.
– Да, – я стараюсь казаться спокойным.
– Где она? – он оглядывается, ища Лилу.
– Наверху, в комнате, как и обещала.
Внезапно откуда-то слышится низкий пронзительный вопль. Резко поворачиваюсь, и тело немедленно скручивает от боли. Черт, совсем забыл.
– Кошки, – смеется Захаров. – Под причалом полно бродячих котов. Помнишь, как Лила любила кошек?
Я молчу.
– Если бы она зашла в комнату, позвонили бы мои люди. – Наклонив голову, он засовывает руку в карман. – В какую игру ты играешь? Кто притворялся Лилой по телефону? Вы собирались просить денег? Очень глупая игра.
– Она хотела встретиться без свидетелей.
Делаю шаг по направлению к нему, но Захаров вскидывает руку в предостерегающем жесте. К нам тут же подходит один из его головорезов.
– Она, наверное, заметила ваших людей и удрала.
– Злодей из тебя неважный, Кассель Шарп, – смеется старик. – Какое разочарование.
– Нет, она действительно…
Телохранитель с силой скучивает мне руки за спиной, и от боли у меня перехватывает дыхание.
– Пожалуйста, только не ребра!
– Спасибо, теперь понятно, куда бить, – ухмыляется громила. Нос у него свернут на сторону – ходячий стереотип.
Захаров треплет меня по щеке, от его перчаток пахнет кожей.
– Думал, ты вырастешь похожим на деда, но мать вконец испортила всех троих.
Не могу сдержать смех. Бандит еще сильнее выворачивает руки, раздается глухой щелчок – как будто кости выскочили из суставов. Я всхлипываю.
– Папа,  – голос низкий, угрожающий, но вполне отчетливый, – не трогай Касселя. 
На набережную с песчаного пляжа поднимается девушка. В этот миг Лила похожа на незнакомку, на привидение. Наверное, так и воспринимает ее Захаров: это женщина, а не та девочка, которую он потерял. Но изогнутая в жестокой усмешке линия губ у них совершенно одинаковая; и один глаз у нее голубой, а другой зеленый. Старик снимает черные очки.
– Лила? – голос у него стал слабый и ломкий, словно стекло.
Телохранитель ослабил хватку, я вырываюсь на волю и растираю онемевшие руки.
– Надеюсь, ты доверяешь своим людям, – у нее тоже голос дрожит, – потому что все это тайна. Мое возвращение должно оставаться в тайне.
– Прости. Я думал, это не ты…
Захаров протягивает руку, но Лила не двигается, не подходит ближе. Она вся словно ощетинилась, как будто борется с невидимым засевшим внутри диким зверем.
– Давайте уйдем отсюда, обсудим все вдали от посторонних глаз, – прошу я, дотронувшись до ее запястья. Захаров смотрит на меня, будто не узнавая. – Пойдемте же.
Громилы, кажется, рады моему предложению.
– Люди смотрят, – один из них кладет руку на плечо боссу и подталкивает его в сторону казино.
Второй подозрительно уставился. Лила берет мою ладонь в перчатке и бросает телохранителю холодный повелительный взгляд. Вот спасибо. Тот отступает и молча следует за нами в «Тадж-Махал». Я удивленно поднимаю брови.
– Умеешь ты вляпаться в неприятности, – говорит она.
Мы проходим через казино к лифту, и никто не говорит нам ни слова.
Точно знаю, Захарову не понравилось, что я видел его лицо в момент их встречи, это слишком личное. Может, уйти? Но Лила стискивает мою руку почти до боли. Стараюсь ни на кого не смотреть, не отводить глаз от мелькающих над дверями цифр – мы поднимаемся все выше.
В огромном, похожем на пещеру номере стоит кожаный диван, на низком столике – ваза со свежесрезанными гортензиями, на обшитой деревом стене – плоский экран. За высокими окнами плещется необозримый чернильно-черный океан. Один из телохранителей швыряет на стул пальто, демонстрируя мне портупею с пистолетами – два под мышками, два на спине. Как ему, интересно, рук хватает стрелять?
Захаров наливает что-то прозрачное в хрустальный стакан и выпивает залпом.
– Хотите выпить? В мини-баре есть кола.
Я встаю.
– Нет-нет. Вы мои гости, – он кивает, и один из громил, хмыкнув, открывает холодильник.
– Воды, – просит Лила.
– Аспирина.
– Да ладно, – телохранитель вручает нам стаканы, – я тебя не так уж сильно помял.
– Это не вы.
Проглотив три таблетки, я откидываюсь на подушки. Как бы поудобнее устроиться? Так больно, что от каждого движения хочется волком выть.
– Спускайтесь в казино, – приказывает Захаров. – Поиграйте чуток.
– Конечно, – громилы медленно идут к дверям, и один подхватывает по пути пальто.
Их босс смотрит задумчиво, видимо, решает, не отправить ли меня следом.
– Кассель, как давно ты знал, где моя дочь?
– Узнал около трех дней назад.
Лила сердито зыркает на меня, но уж это-то можно рассказать.
– Почему сразу не позвонил? – Захаров наливает себе еще один стакан.
– Лила свалилась как снег на голову, – и это почти правда. – Я не видел ее уже три года и считал мертвой. Поэтому просто сделал так, как она велела.
Захаров отпивает и морщится.
– Ты расскажешь мне, где была?
Она пожимает худенькими плечами и опускает глаза.
– Ты кого-то выгораживаешь. Мать? Я всегда подозревал, что это она тебя забрала. В конце концов, тебе надоело…
– Нет!
– Она практически обвинила меня в убийстве, – Захаров будто и не слышит дочь, так он погружен в собственные мысли, – сказала ФБР, что я якобы грозился сам тебя убить, только чтобы не отдавать ей. ФБР!
– Я была не с мамой. Она к этому не имеет отношения.
Старик смотрит на Лилу.
– Что тогда? Кто-то?.. – он замолкает на полуслове и поворачивается ко мне. – Ты? Ты причинил зло моей девочке?
Я не знаю, что сказать.
– Он меня не трогал.
Захаров кладет руку в перчатке мне на плечо.
– Ты становишься похожим на мать, Кассель, а она красавица.
– Да, сэр.
– Не хотелось бы портить такое лицо, но если я узнаю…
– Оставь его в покое. Папа, послушай меня хотя бы минуту. Я пока не готова обсуждать случившееся. Прекрати искать виноватых, ничего не спрашивай. Я вернулась домой, ты что, не рад?
– Конечно, рад, – Захаров потрясен ее вопросом.
Ребра по-прежнему ноют. Мне бы еще аспирина, куда же тот парень его задевал?
– Я тебе поверю, но только ради дочери, – голос Захарова смягчается. – Нам нужно побеседовать наедине. Понимаешь?
Киваю. Лила сидит неподвижно, уставившись в окно на черный океан. Ее отец достает из внутреннего кармана бумажник и отсчитывает пятьсот долларов.
– Держи.
– Я не могу это взять.
– Мне так будет спокойнее.
Поднимаюсь, стараясь не морщиться от боли, и качаю головой:
– Пусть вам как-нибудь по-другому будет спокойно.
Захаров фыркает.
– Один из моих парней отвезет тебя домой.
– Так что, я правда могу идти?
– Не обольщайся. Если понадобится, возьму тебя за жабры в любой момент.
Надо что-то сказать Лиле на прощанье, но она повернулась ко мне спиной. О чем, интересно, она думает?
– В среду я устраиваю небольшую вечеринку в ресторане «У Кощея». Мы собираем деньги для фонда. Приходи. Знаешь, почему мне так нравится этот ресторан?
Мотаю головой.
– А кто такой Кощей Бессмертный, знаешь?
– Нет, – мне вспоминается странный рисунок на потолке.
– Персонаж русских сказок, колдун, который мог обратиться вихрем и сокрушить врагов. – Захаров дотрагивается до розового камня на булавке для галстука. – Он прятал свою смерть в утином яйце. Никто не мог его убить. Кассель, не надо переходить мне дорогу, я опасный противник.
– Понимаю.
На самом деле я понимаю, что нам с Лилой придется действовать самостоятельно, нам нужен план.
– Кассель?
Оборачиваюсь в дверях.
– Спасибо, что вернул мне дочь.
Пока жду лифта, в кармане начинает трезвонить телефон. Неохота отвечать. Как же я устал.
– Алло.
– Кассель? – голос у Уортона не очень-то радостный. – Простите, что звоню так поздно, но последний член совета только что сообщил о своем решении. Добро пожаловать обратно в Веллингфорд. Мы получили справку от вашего врача, и все проголосовали. Пока оставляем вас на испытательный срок, ночевать будете дома. Если инцидент не повторится, сможете в двенадцатом классе вернуться в общежитие.
У меня из горла рвется саркастический смешок. Афера удалась. Можно возвращаться в школу. Вот только как вернуться к себе прежнему?
– Спасибо, сэр, – умудряюсь выдавить я.
– Тогда до завтра, мистер Шарп. Вы оплатили весь учебный год, так что можете по-прежнему завтракать и ужинать в столовой.
– Возвращаться утром в понедельник?
– Да, завтра утром, если у вас, конечно, нет других планов, – сухо отзывается завуч.
– Нет, никаких планов. До завтра, сэр. Спасибо, сэр.
Один из громил Захарова везет меня домой. Его, оказывается, зовут Стенли, он из Айовы и по-русски совсем не говорит. Жалуется, что с языками у него плохо.
Все это я узнаю уже на подъезде к дому. Он, наверное, сумел кое-что разглядеть даже сквозь тонированную перегородку между водительским и пассажирским сиденьем: как я расстегивал рубашку, осматривал багровые синяки, проверял, не сломаны ли кости. Да нет, не наверное, а точно: Стенли не только полюбезничал со мной напоследок, но еще и выдал целую пачку аспирина.

Глава шестнадцатая

Дедушки дома нет. К холодильнику пришпилен магнит «Я ♥ чихуа-хуа», под ним – записка, коряво нацарапанная на обороте магазинного чека: «Уехал в Карни на несколько дней. Как будешь дома, позвони». 
Что он хотел сказать? Не знаю. Ясно одно: машину завтра брать не у кого. С трудом ковыляю по лестнице, ставлю будильник на телефоне, подпираю стулом ручку двери и проглатываю горсть аспирина. Даже ботинки снимать не буду, и черт с ним, с одеялом. Уткнувшись лицом в подушку, проваливаюсь в сон, как мертвец, которому наконец-то разрешили вернуться в могилу.

Просыпаюсь от звонка будильника. Толком не понимаю, где нахожусь. Оглядываю бывшую спальню: такое впечатление, что в детстве здесь жил вовсе не я, а какой-то другой мальчик.
Отключив будильник, несколько раз открываю и закрываю глаза. В голове впервые за последние несколько дней немного прояснилось. Боль отступила. Наверное, потому что я наконец выспался по-человечески. Зато теперь до меня, похоже, полностью дошло, что происходит. Осталось всего три дня, нужен план. И надо держаться подальше от братьев, пока не придумаю, что делать. Веллингфорд для этой цели вполне подойдет. Они не знают, что меня приняли обратно, а если и узнают, получится вполне уважительная причина, не побег. Буду дожидаться команды и притворяться послушным роботом-убийцей.
Откапываю в шкафу колючие форменные штаны и рубашку. Пиджак и ботинки остались в общежитии, ну и ладно. Но кто, спрашивается, повезет меня в школу?
Зашнуровав кроссовки, звоню Сэму.
– Знаешь, который сейчас час? – мямлит он.
– Подвези меня, пожалуйста.
– А ты где, старик?
Диктую адрес. Надеюсь, повесив трубку, Сэм не перевернется на другой бок и не заснет.
Пока чищу зубы, любуюсь в зеркало багровым синяком на скуле, прямо под ним пробивается едва заметная борода. Отросшие кудри торчат во все стороны, старательно приглаживаю их мокрой расческой. Бриться не буду, хоть это и против школьных правил. Ведь если убрать щетину, синяк будет виден во всей красе.
Включаю кофеварку и, глядя на черную жидкость, вспоминаю, как Лила смотрела на океан. Повернулась ко мне спиной, а я ушел.
Мама говорит, когда обманываешь, на кону должно быть что-то очень важное, из-за чего простачок останется в игре, даже если чувствует подставу. Он должен все поставить на карту, и тогда ты победил. На кону Лила. Она в игре, а значит, и я тоже. Все поставил на карту. Пока они побеждают.

Только профессор Стюарт аккуратно рисует мне в журнале двойки за пропущенные уроки, остальные учителя добры и внимательны, прощают невыполненную домашку, хотя каждый день и высылали ее по электронной почте; рассказывают, как рады моему возвращению, мисс Нойз даже обнимает. Одноклассники пялятся как на опасного психа, зачумленное двухголовое чудовище. Я веду себя тише мыши, беру на обед порцию жареной картошки и изображаю прилежного ученика. И все это время не переставая строю планы.
В столовой ко мне подсаживается Даника и сует тетрадку по основам гражданского права. Волосы заплетены в две косички и завязаны бечевкой.
– Хочешь переписать?
– Переписать? – я пялюсь на тетрадь.
– Не хочешь – не надо, – она закатывает глаза.
– Да нет, хочу. Как раз очень хочу, – листаю страницы, исписанные ровным круглым почерком, вожу по буквам затянутым в перчатку пальцем.
В голове начинает вырисовываться идея. Я ухмыляюсь.
Сэм садится с другой стороны. На тарелке у него горкой навалены старые добрые макароны с сыром.
– Эй, хорошие новости.
О чем это он?
– Что такое?
Палец словно знакомым почерком выводит на полях тетради Даники слова, планы. Знакомым почерком, но не моим.
– Все думали, что ты не вернешься. То есть абсо-о-олютно все.
– Спасибо. Новости хорошие, ничего не скажешь.
– Старик, кое-кто потерял кучу денег. Мы поправили финансовое положение после тех неудачных ставок. Мы немыслимо круты!
– Я всегда говорил, что ты гений.
Мы хлопаем друг друга по спине и улыбаемся, как два идиота. Но Даника хмурится, и Сэм неожиданно тоже становится серьезным.
– Ох, и еще кое-что.
– Уже не такие хорошие новости?
– Прости, я упустила твою кошку, – наконец решается она.
– Ах, это, – я поднимаю глаза. – С ней все в порядке. Она вернулась домой.
– В смысле?
– Все слишком сложно.
– Ты попал в переплет? – интересуется сосед. – Если так, можешь нам рассказать. Старик, без обид, но ты сейчас явно не на коне.
Его подруга прокашливается.
– Сэм рассказал, что ты сболтнул ему, когда он застукал вас в кровати с той девчонкой. Что ты…
Оглядываюсь по сторонам: нет, вроде никто не подслушивает.
– Ты ей сказал, что я мастер?
– Мы столько времени тусуемся вместе, – опускает глаза сосед, – на репетициях и вообще. Прости. Прости, пожалуйста. Знаю, сглупил.
Конечно же, нормальные люди сплетничают, делятся секретами, особенно когда хотят произвести впечатление. Наверное, стоит расценивать это как предательство, но я испытываю облегчение. Я так устал притворяться.
– Вы вместе, что ли? Ты его девчонка?
– Да, – смутилась, но вид у нее скорее довольный, а вот Сэм, похоже, сейчас грохнется в обморок.
– Круто. Даника, я не хотел врать твоей маме, сам не знал.
Неправда, я все равно бы соврал, просто так получилось.
– Вы встречаетесь с той девушкой? Ну с той, с которой ты спал?
– Нет, – я не могу сдержать смешок.
– Так вы просто…
– Нет, – поспешно мотаю головой, – ничего такого. Поверь, ничем таким мы не занимались. Во-первых, она чуток того, а во-вторых, ненавидит меня.
– Так кто она?
– Думал, вам интересно, кто я.
– Хочу, чтобы ты мне доверял и Сэму тоже. Ты можешь нам доверять, – Даника замолкает на мгновение. – Кому-то же ты должен доверять.
Кладу голову на руки. Правильно, каков бы ни был план, мне понадобится помощь.
– Ее зовут Лила Захарова.
– Что? – Даника раскрыла рот от изумления. – Та девочка, что пропала без вести, когда мы еще учились в средней школе?
– Ты о ней слышала?
– А то! – Даника подбирает у меня с тарелки кусочек картошки и кладет в рот, на перчатках остаются пятна от масла. – Кто же о ней не слышал. Принцесса преступного клана. В новостях только об этом и говорили. Мама боялась потом меня одну на улицу отпускать. Так что с ней случилось?
Я в нерешительности. Ну ладно, пан или пропал.
– Ее превратили в кошку. – Мое лицо перекашивается от странной усмешки, ужасно непривычно говорить им правду.
Даника кашляет, задыхаясь, и выплевывает недоеденную картошку.
– В Штатах появился мастер трансформации?
Еще через мгновение она шепчет:
– Так та кошка…
– Сумасшествие какое-то, – бубнит Сэм.
– Вы, ясное дело, думаете, я вру, – напряженно тру лоб.
– Нет, мы вовсе так не думаем, – ерзает на стуле Даника.
Сэм морщится: наверное, она пнула его под столом.
– Да я не в смысле, что ты сумасшедший, а в смысле – ого!
– Ладно, я понимаю.
Верят или не верят – неясно, но во мне зарождается безумная смутная надежда. Выходит, я, сам того не ведая, сделал все, чтобы втянуть их в аферу. Они уже помогали мне, доверяют, видели меня в деле. Ставки повышаются, нужно пообещать им большой куш.
Звонит мобильник, номер незнакомый.
– Алло.
– От тебя требуется вот что, – сразу переходит к делу Лила, – пойдешь на вечеринку, притворишься, что поработал над отцом, как они и планировали. Я тебе доверяю. Папа не дурак, как-нибудь сумеет подыграть.
– Такой, значит, план?
– Да, это твоя роль. Долго говорить не могу, так что слушай внимательно. Через несколько минут в туалет войду я с пистолетом, застрелю Антона и спасу папу. А это моя роль. Все просто.
Паршивый план, столько всего может пойти не так. Как бы ей объяснить?
– Лила…
– Я даже Филипа не трону, как ты и хотел.
– Каким образом?
– Я сказала телохранителю, что он шнырял вокруг пентхауса и заметил меня. Его заперли прямо тут. Остаются только Баррон и Антон.
«Только Баррон и Антон».  Я изо всех сил тру переносицу.
– Ты обещала, что они оба будут ни при чем. 
– Правила меняются. Только есть одна проблема.
– Какая?
– На вечеринку нельзя проносить оружие, мне не разрешат взять пистолет.
– У меня нет… – умолкаю на полуслове.
Не самый умный поступок – вслух обсуждать пистолеты посреди школьной столовой.
– У меня его нет.
– Там будет металлодетектор. Раздобудь оружие и придумай, как его пронести.
– Да никак.
– Ты мне кое-что должен, – голос у Лилы мягкий, словно пепел.
– Знаю.
Она вешает трубку, а я бессмысленно пялюсь в стену. Меня, интересно знать, не пытаются ли подставить?
– Что случилось? – интересуется Сэм.
– Мне пора, скоро занятия начнутся.
– Черт с ними, с занятиями, – храбрится Даника.
– Нет уж, только не в первый день, – качаю я головой.
– Встретимся во время самостоятельной работы, – решает Сэм. – Около театра. Тогда и расскажешь все.
По пути на урок я набираю тот самый номер.
– Она там?
– Понятия не имею, о ком вы, – огрызается незнакомый мужской голос.
– Передайте ей, что понадобится еще два приглашения на среду.
– Понятия не имею…
– Просто передайте, и все.
Будем надеяться, что передаст.
Прислонившись к кирпичной стене, начинаю рассказ. Такое впечатление, что Даника и Сэм сдирают с меня шкуру живьем: теперь я перед ними совершенно беззащитен. Болезненная процедура. Даже не пытаюсь мухлевать, рассказываю с самого начала, про то, каково это – быть единственной бесталанной бестолочью в семье мастеров, про то, как считал себя убийцей, как проснулся на крыше, про Лилу.
– Вы что, все мастера?
– Магия – это как зеленые глаза, – отвечает за меня Даника. – Иногда ты просто рождаешься таким, но если оба родителя – мастера, ребенок, скорее всего, унаследует дар. Поэтому в Австралии колдует почти один процент населения, а в США – только одна сотая процента. Австралия же была колонией для ссыльных мастеров.
– Ух ты! – Сэм явно не ожидал такой исторической справки; да и я, признаться, тоже.
Она пожимает плечами.
– Так какой ты мастер? – спрашивает сосед.
– Наверное, мастер удачи, – опять встревает Даника. – Они самые распространенные.
– Нет, тогда бы он сказал.
– Кто я… совершенно не имеет значения. Проблема в том, что братья хотят заставить меня убить одного человека. А я не хочу.
– Мастер смерти, – выдыхает Сэм.
Даника пихает его локтем в бок, и мой медведь-сосед ойкает от боли.
– Слушайте, – вздыхаю я, – это правда не так уж и важно. В любом случае ни над кем работать я не собираюсь, ясно?
– А смыться ты можешь? Уехать из города?
Мотаю головой.
– Нет.
– Ну-ка, подожди, – недоумевает Сэм. – Ты знаешь, что братья хотят заставить тебя убить кого-то, и собираешься остаться и позволить им это сделать. Какого черта?
– Я знаю, что у меня есть голова на плечах и умные друзья. А еще знаю, что у одного из этих друзей давно руки чешутся продемонстрировать миру свои умения в области фальшивого огнестрела.
– Ты серьезно? – у Сэма в глазах появляется жадный блеск. – Тут все просто: надо пропустить через штанину провод, пусковой механизм положить в карман, а еще рассчитать время, чтобы точно совпало с выстрелом. Разыграть жертву проклятия смерти еще проще.
– Нет, только огнестрел.
– Стойте, – вмешивается Даника. – Что именно ты задумал?
– Есть пара мыслишек, – улыбаюсь как можно бесхитростнее, – грязных таких мыслишек.
Мы проговариваем детали снова и снова. Сперва план кажется нелепым, после десятого по счету обсуждения он становится просто ненадежным, а потом уже и вполне сносным. Вместо ужина отправляемся на Сэмовой машине к Баррону, и я учу их взламывать замки.
Без дедушки на кухне пусто. Комнаты кажутся слишком просторными, я уже скучаю по кучам хлама. Дом словно стал чужим, переполнился новыми пугающими возможностями. Завариваю кофе, раскладываю на столе чистые блокноты, разминаю пальцы. Ночь будет долгой.
Просыпаюсь во вторник утром. Рукав измазан слюной. Под окном гудит клаксоном катафалк Сэма. Я едва успеваю на ходу почистить зубы.
– Ты прямо так и спал в одежде? – бывший сосед протягивает мне стакан с кофе.
О боже, опять кофе? Но приходится пить.
– Спал?
– И у тебя лицо в чернилах.
Опускаю солнцезащитный щиток и смотрю на себя в зеркало. Щетина отросла еще больше, глаза красные, выгляжу жутко. На этом фоне чернила на подбородке – сущий пустяк.
На уроках я рассеян. Мисс Нойз отводит меня в сторонку и интересуется, все ли в порядке дома, потом проверяет, не расширены ли у меня зрачки. Стюарт велит побриться. Потом я засыпаю прямо посреди заседания дискуссионного клуба и просыпаюсь как раз во время жаркой дискуссии – будить меня или нет. Волокусь в учебный театр, надо порепетировать с оружием. В столовой набрасываюсь на ужин, а потом мы с Сэмом отправляемся на парковку.
– Мистер Шарп, – к нам идет Валерио, – мистер Ю, надеюсь, вы не собираетесь покидать кампус?
– Я отвезу Касселя домой.
– У вас полчаса, – комендант сверяется с часами.
Дома я вновь усаживаюсь за блокноты, а потом заваливаюсь спать на кушетку прямо со включенным светом. Столько еще нужно успеть. Чего я там понаписал? Сам уже не помню. Буквы кажутся совершенно незнакомыми.
Утром снова приезжает Сэм.
– Слушай, одолжи машину? Вряд ли пойду сегодня в школу. Важный день.
– Держи, – сосед вручает мне ключи, – когда увидишь, как моя малышка ведет себя на дороге, непременно захочешь себе такой же катафалк.
Отвожу его на занятия, а потом еду к дому Баррона. Все-таки вор из меня что надо: взамен украденного оставляю другое, точно такое же.
Отправляюсь домой и бреюсь чище любого щеголя.

Я устал до невозможности, засыпаю в четыре и просыпаюсь оттого, что Баррон трясет меня за плечо.
– Соня!
Он, скрестив руки на груди, усаживается на тот самый ненавистный стул и принимается раскачиваться взад-вперед.
– Давай одевайся, пацан, – в дверях столовой, грызя зубочистку, стоит Антон.
– Что вы здесь делаете? – стараюсь казаться удивленным.
Иду на кухню и наливаю вчерашний кофе. На вкус – как будто батарейку полизал. Ничего, сойдет.
– Мы едем на вечеринку, – кривится Баррон, – в город. Куча важных шишек, толпы отморозков.
– Филип в пролете, – вставляет Антон, – Захаров внезапно отправил его по какому-то поручению.
Я-то знаю, в чем дело. Антон нервничает или нет? Наверное, Лила послала ему сообщение с телефона Филипа.
– И вы хотите, чтобы я поехал вместо него? – изо всех сил тру глаза.
Антон и Баррон переглядываются.
– Ну да. Мы же тебе вроде говорили.
– Слушайте, езжайте, а я лучше займусь домашкой.
Антон забирает у меня из рук кружку и выплевывает зубочистку прямо туда.
– Не глупи. Пацаны вроде тебя должны не о домашке думать, а о вечеринках. Живо наверх, в душ.
Послушно поднимаюсь по лестнице. Горячая вода иголками впивается в кожу, мышцы расслабляются. Я все-таки пропустил одну паучиху: вон она притаилась в уголке и караулит. Намыливаю волосы. Капельки воды застревают в паутине.
Выхожу из душа. Ванная затянута паром, дверь в комнату открыта, Баррон подает мне полотенце. Я не успеваю ни вовремя его накинуть, ни повернуться другим боком.
– Что у тебя с ногой?
Я же без одежды, самое время проверить на амулеты.
– Слушай, я вообще-то голый. Моются обычно без посторонних, ты в курсе?
– Что у тебя с ногой? – брат хватает меня за плечо.
– Порезался.
Цепляясь за полотенце изо всех сил, я протискиваюсь в дверь, но в спальне ждет Антон.
– Держи его! – командует брат, и тот сбивает меня с ног.
Падаю на кровать. Могло быть и хуже. И тут Баррон, удерживая меня на матрасе, прижимает шею локтем.
– Уберите руки! – Полотенце куда-то делось, я воплю и вырываюсь изо всех сил.
Страшно и вдобавок стыдно. Антон вытаскивает из заднего кармана нож, и из черной ручки с щелчком выпрыгивает лезвие.
– Что у нас тут? – Он вонзает острие прямо в покрасневшую воспаленную рану на ноге. Мне остается только кричать.

Глава семнадцатая

– Умно, – Баррон прячет в карман все, что осталось от трех камешков. – И долго ты морочил нам голову?
– Любой, даже самый лучший план может пойти наперекосяк. Вселенная не любит, когда ею пытаются управлять, поэтому нужно уметь импровизировать. Но чтобы план пошел наперекосяк с самого начала?
– Засунь их себе в задницу, – это очень по-детски, но он мой брат, и слова вырываются сами собой. – Ну давайте, отдубасьте меня хорошенько, выбейте пару зубов – в самый раз для вечеринки.
– Он все помнит, – качает головой Антон, – Баррон, нам хана. И все из-за тебя.
Брат чертыхается сквозь зубы.
– Кому ты сказал?
– Я знаю, что я мастер. Мастер трансформации! Так что это ты мне скажи, зачем было обманывать?
Они переглядываются. Оба явно в бешенстве. Наверное, хотели бы сейчас взять тайм-аут и обсудить ситуацию вдвоем в соседней комнате. Баррон первый берет себя в руки и присаживается на край кровати.
– Так хотела мама. У тебя очень опасные силы. Она думала, тебе лучше не знать, пока не подрастешь. Когда ты в детстве догадался, попросила стереть память. Так все и началось.
Оглядываю окровавленные простыни, открытую рану на ноге.
– Так она знает? Обо всем?
– Нет, – брат качает головой, не обращая внимания на мрачный взгляд Антона. – Мы не хотели, чтобы она волновалась. В тюрьме и так несладко, к тому же из-за отдачи мама эмоционально нестабильна. Но с деньгами было туго еще до ее ареста, ты же знаешь.
Медленно киваю.
– У Филипа появился план. Киллерам платят сразу и много, а если ты надежный киллер и всегда избавляешься от трупов, можно вообще озолотиться. С твоей помощью у нас получилось, – Баррон будто хвастается, словно я восхищаться должен их сообразительностью. – Благодаря Антону никто не знал, кто именно совершает убийства.
– И я покорно соглашался убивать?
– Ты был еще маленьким, – пожимает плечами брат. – Зачем травмировать ребенка? Мы делали так, что ты обо всем забывал. Пытались защитить…
– А когда ты бил меня ногами – это за травму не считается? А это? – я показываю на окровавленную ногу. – Это ты меня так защищаешь, Баррон?
Брат несколько раз беззвучно открывает рот, но на этот раз ничего путного соврать у него не получается.
– Филип пытался тебя защитить, – вмешивается Антон, – но ты пасть не затыкал. Никаких больше поблажек, пора взрослеть.
Он замолкает, а потом продолжает, но уже не так уверенно:
– В твоем возрасте я знал свое место и не перечил мастерам из знати. Мать вырезала отметины на шее, когда мне было тринадцать и, пока не исполнилось двадцать, вскрывала их каждый год и насыпала в раны золу. Чтобы хорошенько помнил, кто я такой, – Антон дотрагивается до белесых шрамов, – помнил, что боль – лучший учитель.
– Просто скажи, кому ты разболтал, – требует Баррон.
Честного человека нельзя обвести вокруг пальца. Только отчаявшиеся и алчные готовы все бросить ради приманки, ради того, чего они не заслуживают. Многие именно так оправдывают мошенничество, папа в том числе.
– Хочу свою долю, – обращаюсь к Антону. – Если заработал, сам решу, куда потратить.
– Идет.
– Я сказал соседу по комнате, что мастер. Но не сказал, какой именно.
– И все? Больше ничего? – Антон облегченно вздыхает, а потом принимается хохотать.
Баррон тоже смеется, и вскоре мы уже гогочем втроем, словно я невесть какую шутку отколол. Шутку, в которую готовы поверить отчаявшиеся и алчные.
– Ну и славно, – наконец успокаивается Антон. – Костюм только надень – не на школьные танцульки идем.
Хромая, подхожу к шкафу и роюсь в рюкзаке, как будто в поисках подходящего наряда. Откладываю в сторону школьную форму, джинсы, достаю чистую белую рубашку.
– Так это была идея Филипа? А ты просто согласился? Что-то на тебя не очень похоже, – пошатываясь, направляюсь к дверям. Что-то «случайно» задеваю ногой, падаю прямо на Баррона. Ловкость рук и никакого мошенничества. – Черт, прости.
– Осторожнее.
Прислонившись к косяку, зеваю, прикрывая рот ладонью.
– Ну и? Скажешь, так сразу с Филипом и согласился?
– Это нечестно, – лицо брата кривится в полуухмылке, – что именно тебе достался самый ценный дар, священный Грааль, а я всего лишь мастер памяти, могу только за другими подчищать. В быту, конечно, полезно: в школе смухлевать, заставить кого-нибудь позабыть обиду, но по-хорошему это ерунда. Ты хоть знаешь, сколько мастеров трансформации появилось в мире за последние десять лет? Вероятно, один. Вероятно. Ты родился с потрясающими способностями и даже не смог их оценить.
– Я не знал!
– Ты просто недостоин. – Он кладет мне на плечо руку без перчатки. Волоски на шее встают дыбом.

Я притворяюсь. Как будто вовсе не стащил и не проглотил последний целый камешек, вырезанный у меня из ноги. Может, мастером трансформации я быть и недостоин, зато карманник из меня хоть куда.
В конце концов я нахожу в бывшей комнате родителей старый папин костюм. Мама, конечно же, ничего не выкинула, так что все пропахшие нафталином брюки и пиджаки аккуратно висят в шкафу, словно отец вот-вот вернется из долгого отпуска. Двубортный костюм, как ни странно, оказывается впору. В кармане полосатых штанов лежит смятый носовой платок, все еще пахнущий его одеколоном. Сжимаю его в кулаке, пока иду следом за Барроном и Антоном к «мерседесу».
Антон курит одну сигарету за другой и нервно поглядывает на меня в зеркало заднего вида.
– Помнишь, что должен делать? – спрашивает он, когда мы въезжаем в манхэттенский туннель.
– Ага.
– Ты справишься. Потом, если захочешь, вырежем тебе ожерелье. И Баррону тоже.
– Ага.
В папином костюме я почему-то сам себе кажусь очень опасным.
Сверкающие двери в ресторан распахнуты, по бокам сверяются со списком приглашенных два огромных здоровяка в солнечных очках и длинных шерстяных пальто. Женщина в переливающемся золотом платье под руку с каким-то стариком недовольно надула губки, перед ними в очереди трое мужчин дымят сигарами. Швейцары распахивают для нас двери «мерседеса». Один из них на вид младше меня, но он не улыбается мне в ответ.
Охранники машут нам, и мы проходим первыми. Никаких приглашений не просят, только проверяют, нет ли пистолетов.
Внутри уже собралось порядочно народу. Возле бара настоящее столпотворение, напитки передают назад, чтобы их отнесли на столики. Какие-то молодчики разливают водку.
– За здоровье Захарова!
– Пусть смягчаются сердца и выпивка льется рекой!
– И девочки раздвигают ноги, – присоединяется Антон.
– Антон! – худощавый парень, ухмыляясь, протягивает ему рюмку. – Опаздываешь, придется догонять.
Племянник Захарова пристально смотрит на меня, а потом уходит вместе со своей компанией. Я проталкиваюсь в главную залу мимо смеющихся мастеров из разных семей. Интересно, многие из них сбежали из дома? Бросили нормальную жизнь в каком-нибудь Канзасе или Северной Каролине? Приехали в большой город и попали в руки к Захарову? Баррон следует за мной по пятам, не убирает ладонь со спины. Неприятно.
В другом конце зала на подиуме женщина в светло-розовом костюме вещает в микрофон:
– Вы спрашиваете себя, почему мы здесь, в Нью-Йорке, собираем деньги, чтобы поправка не прошла в Нью-Джерси? Может, лучше поберечь средства, вдруг они нам самим понадобятся, если такой закон вздумают ввести и у нас? Леди и джентльмены, если вторая поправка пройдет в одном штате, особенно в том, где проживает столько наших друзей и родственников, то она пройдет и в других. Нужно защитить право соседей на частную жизнь, иначе некому потом будет защищать наши права.
Мимо проходит красивая девушка в черном платье, темно-русые кудряшки заколоты стразами. Пожалуй, улыбается она чересчур широко. Еле сдерживаюсь, чтобы не сказать комплимент.
– Привет, – томно говорит Даника. – Помнишь меня?
Я чуть не закатываю глаза – ну зачем же так переигрывать?
– Это мой брат Баррон. Баррон, это Дани.
– Привет, Дани. – Он переводит взгляд с меня на нее.
– Я его обыграла в шахматы, когда был турнир между школами, – Даника слегка приукрасила нашу легенду.
– Правда? – Брат, кажется, расслабился, улыбается во весь рот. – Какая умная девочка.
Даника бледнеет. Баррон выглядит таким проницательным, да еще этот костюм, холодный взгляд, ангельские кудри. Вряд ли с ней когда-нибудь флиртовали такие смазливые социопаты, как мой братец.
– Умная… – запинается она. – Довольно умная.
– Можно мы поговорим минутку? Наедине.
– Я принесу еды, – кивает Баррон. – Про время не забудь, шахматист.
– Не забуду.
Все мышцы скрутило от напряжения. Он стискивает мое плечо, так приятно, по-братски.
– Ты готов?
– Буду готов, – стараюсь не смотреть ему в глаза, иначе он точно увидит, как задевает меня показное дружелюбие, теперь, когда я знаю правду.
– Крутой парень. – Баррон отходит к самоварам и подносам с селедкой, рыбой под рубиново-красным соусом и пирожками.
Прижавшись ко мне, Даника сует под пиджак обвязанный проводами пакет с кровью и шепчет:
– Мы передали Лиле все, что нужно.
Поднимаю глаза. Желудок сжимается.
– Ты с ней говорила?
– Нет, но с ней сейчас Сэм. Лила не в восторге от нашего бутафорского пистолета. Сэм его до сих пор клеит.
– Она знает, что нужно делать?
Хорошо представляю себе ее жестокую кривую усмешку.
– Да. Сэм наверняка объяснил все тысячу раз. Просил проверить, хорошо ли ты помнишь, как подсоединять провода к пусковому устройству.
– Думаю, да. Я…
– Кассель Шарп!
Я поворачиваюсь. На дедушке коричневый костюм, на ухо лихо сползает украшенная пером шляпа.
– Какого черта ты тут делаешь? Потрудись-ка объясниться.
Вчера мы обсуждали схему во всех подробностях, но я совсем забыл про деда. Идиот, настоящий идиот, не способный ничего спланировать. Конечно, он явился на вечеринку. Где ему еще, спрашивается, быть? Чу2дно. По-моему, сегодня наперекосяк идет решительно все.
– Меня Баррон привел. Что, нельзя после школы повеселиться? Да брось, это почти семейное торжество.
Дед внимательно оглядывает залу, словно ищет потерянную тень.
– Отправляйся домой. Немедленно!
– Ну ладно, – примиряюще поднимаю руки. – Только съем чего-нибудь и сразу домой.
Даника пятится к бару и подмигивает: дескать, молодец, все под контролем. Как же!
– Нет, – упрямится старик. – Дуй немедленно на выход, я тебя отвезу домой.
– Да в чем дело? Я же прилично себя веду.
– Надо было позвонить мне, вот в чем дело. Я же записку оставил. Тебе не следует здесь находиться, понял?
На нас оглядывается мужчина в черном костюме, улыбается, поблескивая золотым зубом. Конечно, знакомая история: непослушный внук, сварливый дедушка. Только вот старик как с цепи сорвался.
– Ладно, – смотрю на часы: десять минут одиннадцатого. – Объясни, что происходит.
– Объясню по дороге.
Дед хватает меня под руку. Я не могу вырваться, тело не слушается: слишком часто за последние несколько дней мне выламывали руки. Мы шествуем к выходу, но около бара мне удается привлечь внимание Антона.
– Смотри, кто пришел. Ты же знаешь деда?
Антон злобно щурится, старика он явно знает и недолюбливает. Оцинкованная стойка уставлена рюмками, рядом пустая бутылка из-под «Пшеничной».
– Зашел старых друзей проведать, мы уже уходим.
– Только не Кассель. Он же еще не выпил, – и племянник Захарова наливает мне рюмку.
Несколько молодых мастеров тут же переключают на нас внимание, оценивающе поглядывая на меня. Глаза у Антона горят, в любезной полуулыбке проскальзывает напряжение, он с обманчивым спокойствием облокотился на стойку. Настоящий вожак должен уметь подчинять таких, как мой дедушка. Антон не может уступить старику на глазах у всех. Будущему главе клана представился случай показать себя, а тут как раз я под руку попался.
– Выпей.
– Ему только семнадцать.
Парни хохочут. Я опрокидываю в себя рюмку. Водка обжигает горло и согревает желудок. Кашляю. Смех еще громче.
– Всегда так, – говорит кто-то, – первая хуже всего.
– Неправда, – Антон наливает еще одну. – Хуже всего вторая, ведь уже понятно, чего ждать.
– Валяй, – соглашается дед. – Еще одну, и мы уходим.
На часах двадцать минут одиннадцатого. Вторая рюмка прожигает все нутро. Один из парней хлопает меня по спине.
– Да ладно вам, – уговаривает он. – Пускай пацан останется. Мы за ним приглядим.
– Кассель, – голос у деда укоризненный, – ты же не хочешь завтра проспать свою распрекрасную школу?
– Я с Барроном приехал, – наливаю себе третью рюмку, Антоновы дружки в восторге.
– Ты поедешь со мной, – цедит старик сквозь зубы.
В третий раз водка на вкус как вода. Отойдя от бара, старательно спотыкаюсь. Меня переполняет лихая уверенность. Так и хочется сказать им: «Я Кассель Шарп, самый умный, обо всем подумал».
– Ты в порядке? – Антон пытается понять, насколько я пьян.
Все его планы зависят от меня. А я старательно пытаюсь изобразить бессмысленный взгляд: пускай побесится, не мне же одному страдать.
– В машине проспится, – дед тянет меня к дверям, проталкиваясь сквозь толпу.
– Дай только в туалет схожу. На секунду.
Старик, похоже, сейчас лопнет со злости.
– Да ладно. Ехать-то нам долго.
На часах пол-одиннадцатого. Сейчас Антон займет свое место подле дяди. Баррон, наверное, уже меня разыскивает. Только мы точно не знаем, когда Захаров отправится в туалет. У него, может, мочевой пузырь резиновый.
– Я пойду с тобой.
– Слушай, ну уж пописать меня отпусти. Обещаю не буянить, ладно?
– Ну да. Нет, не отпущу.
Мы проходим мимо кухни в темную дальнюю часть ресторана. Я оглядываюсь. На Захарове повисла какая-то красотка с длинными золотистыми волосами, ее рубиновые серьги сияют гораздо ярче его бледно-розового камня. Вокруг все расшаркиваются, пожимают руки в перчатках, обещают дать денег для фонда.
И тут в толпе я замечаю знакомое лицо. Лила? В свете люстры ее волосы кажутся белоснежными, губы накрашены кроваво-красной помадой. Ей нельзя здесь быть, слишком рано, из-за нее все сорвется.
Резко поворачиваюсь к столам с едой, к ней, но Лила уже исчезла.
– Теперь-то что? – ворчит дед.
Запихиваю в рот сырник.
– Пытаюсь перехватить что-нибудь поесть, вот что. Ты же совсем спятил – тащишь меня куда-то.
– Я знаю, Кассель, ты тянешь время: постоянно смотришь на часы. Завязывай со своими глупостями. Иди в туалет или не иди, и сразу поехали.
– Ладно.
Мы заходим в туалет. Без двадцати одиннадцать. Сколько еще получится тянуть кота за хвост?
У зеркала причесываются несколько мужчин. Около раковины тощая блондинка с припухшими веками нюхает кокаин, она даже не обернулась в нашу сторону. Запираюсь в первой кабинке, усаживаюсь на крышку унитаза и пытаюсь успокоиться.
Десять сорок три.
Лила, интересно, специально вышла? Хочет все провалить? А это вообще она была или у меня уже галлюцинации на нервной почве?
Снимаю пиджак, расстегиваю рубашку и приклеиваю скотчем пакет с фальшивой кровью прямо на голую кожу. Потом ведь сдирать придется вместе с волосами, но сейчас лучше об этом не думать. Протягиваю провод, слегка надрываю карман брюк. Еще немного скотча.
Десять сорок семь.
За бачком приклеена бутылка с рвотой. Кто же из них согласился на эту приятную процедуру? Я улыбаюсь.
Десять сорок восемь. Подсоединяю пусковое устройство.
– Ты там жив? – интересуется дед, кто-то хихикает.
– Секундочку.
Нарочито громко прокашливаюсь и выливаю в унитаз половину содержимого бутылки. Три дня эта дрянь простояла. Комнату наполняет отвратительный резкий запах. Меня, наверное, сейчас стошнит по-настоящему.
Выливаю остатки и аккуратно приклеиваю бутылку обратно за бачок. Теперь нужно наклониться над горшком. Мерзость. Снова сводит желудок.
– Кассель, все в порядке? – теперь у деда голос взволнованный.
– Все в норме, – сплевываю, спускаю воду, застегиваю рубашку и накидываю пиджак.
Открывается дверь, Антон кричит:
– Все на выход! Нам нужен туалет.
Пошатываясь, выхожу из кабинки и облокачиваюсь о дверь. Мои манипуляции с бутылкой уже почти всех распугали. Мимо Антона протискиваются последние запоздавшие – пара мужчин и любительница кокаина. Около раковины стоит Захаров.
– Дези Сингер! Сколько лет, сколько зим.
– Превосходная вечеринка, – дедушка торжественно кивает Захарову, только что не кланяется. – Не знал, что ты занялся политикой.
– Нарушаешь законы – умей ими вертеть. Кто, как не мы, в конце концов.
– Говорят, самые прожженные плуты рано или поздно уходят в политику.
Захаров улыбается, но вдруг замечает меня и вмиг становится серьезным.
– Здесь никого не должно быть, – говорит он Антону.
– Простите, – я качаю головой. – Напился немного. Такая вечеринка, сэр.
Дед было хватает меня за руку, но вмешивается Антон.
– Младший братишка Филипа, – он ухмыляется, словно удачно пошутил. – Порадуйте пацана.
Его дядя медленно протягивает мне руку.
– Кассель, правильно?
– Ничего, сэр, – наши взгляды встречаются. – Можете не жать, если не хотите.
– Давай-давай, – Захаров по-прежнему не отрывает от меня глаз.
Беру протянутую руку, накрываю его запястье левой ладонью, просовываю пальцы под манжету и дотрагиваюсь до кожи. Захаров открывает рот от изумления, словно получил удар током, отшатывается. Дернув его руку на себя, шепчу прямо в ухо:
– Притворитесь мертвым. Ваше сердце только что превратилось в камень.
Старик делает пару неуверенных шагов и потрясенно оглядывается на Антона. Неужели сейчас что-нибудь скажет? Тогда мне крышка. Но Захаров резко наклоняется, цепляясь за дверь кабинки, откидывается, ударяется головой о сушилку для рук, беззвучно открывает и закрывает рот, а потом сползает по стене, вцепившись в воротник рубашки.
Мы все стоим и смотрим, как он хватает ртом воздух.
Захаров сам аферист почище многих.
– Что ты наделал? – кричит дедушка. – Кассель, верни все как было! Что ты…
Он смотрит так, словно видит меня впервые в жизни.
– Заткнись, старик, – Антон со всей силы ударяет кулаком по двери кабинки, прямо рядом с дедом.
Еле сдерживаюсь, чтобы не броситься на него. Времени нет, нужно изобразить отдачу.
Сконцентрировавшись, представляю, как на меня самого обрушивается меч, пытаюсь вновь почувствовать магию, ту самую магию, которую провоцирует опасность. Нужно психануть хорошенько. Вспоминаю Лилу, как стоял над ней с ножом; вспоминаю ужас и опустошающую ненависть к себе. Фальшивая память – сильная штука.
Голова чуть дергается от усилия, и плоть вдруг становится жидкой, тягучей. Пусть моя рука превратится в руку отца. Рисую в уме мозолистые ладони, огрубевшие пальцы. Славное дополнение к его костюму. Маленькая трансформация; надеюсь, и отдача получится слабой.
Тело содрогается, я пытаюсь прислониться спиной к стене, но ноги не слушаются, они как будто вытянулись, растаяли.
Антон выхватывает выкидной нож-бабочку – лезвие вспыхивает на свету, словно рыбья чешуя, – наклоняется над дядей и осторожно срезает у него с галстука розовый самоцвет.
– Теперь все пойдет по-другому, – он кладет Бриллиант бессмертия в карман и поворачивается ко мне, все еще сжимая нож.
У него свой план? Мне конец.
– Ты наверняка не помнишь, – голос у Антона тихий и зловещий, – но ты сделал мне амулет. Так что даже не пытайся надо мной работать.
Работать! Да я сейчас только и могу, что ползать на коленях. Тело сотрясается в судорогах. Перед газами все дрожит и расплывается, но я вижу, как дедушка склонился над Захаровым.
На спине вырастают плавники, у меня теперь пять, нет, шесть рук, голова мотается в разные стороны, язык раздвоился, как у змеи, кости выламываются из суставов. Я смотрю на потолок тысячью одновременно моргающих глаз. Скоро все кончится, кончится. Но отдача все не проходит.
– Ты преданный мастер, – Антон подходит к дедушке, – поэтому мне очень неприятно так поступать.
– Стой где стоишь, – огрызается тот.
Антон качает головой.
– Рад, что Филипу не придется этого видеть. Он бы не понял, но ты-то все понимаешь, старик? Глава клана не может позволить, чтобы о нем болтали невесть что.
Надо перевернуться, но ноги стали копытами и с грохотом бьют по кафельному полу. Как на них ходить? Пытаюсь закричать, но голос не слушается, слышно только птичье чириканье. На лице, похоже, вырос клюв.
– Прощай, – говорит Антон дедушке. – Сейчас я войду в историю.
Кто-то колотит в дверь. Нож замирает у самого дедушкиного горла.
– Это я, Баррон! – кричат с той стороны. – Открывайте!
– Я открою дверь, – медленно говорит дед. – Убери нож. Если я кому-то и предан, так это вон тому мальчонке на полу. Так что если у тебя на него планы, подумай хорошенько.
– Антон, – чертовски трудно выговаривать слова длинным извивающимся языком. – Дверь!
Он оглядывается на меня, прячет лезвие в рукоятку и идет открывать.
Надо скорее убрать трансформированную руку в карман.
Входит Баррон. Двигается он нехотя, словно его подталкивают сзади.
– Руки держи на виду. – На Лиле немыслимо короткое облегающее красное платье и никаких украшений – только огромный серебристый пистолет, сверкающий в свете лампы. Дверь захлопывается. Внушительное получилось оружие. Она направляет его на Антона. Тот беззвучно открывает рот, безуспешно пытаясь выговорить ее имя.
– Ты меня слышал.
– Это он убил твоего отца, – Антон указывает на меня сложенным ножом. – Не я, он.
Лила переводит взгляд с него на тело Захарова и целится в меня.
Пащупываю мешок с кровью под рубашкой. Только бы пальцы не изменили форму. Язык вроде бы стал прежним. Мямлю:
– Ты не понимаешь, я не хотел…
– Я устала от бесконечных оправданий. – Пистолет в руках у Лилы дрожит. – Ты сам не знал, что делаешь. Ты не помнишь. Ты не хотел.
По-моему, сейчас она говорит вполне искренне. Пытаюсь подняться.
– Лила…
– Заткнись, Кассель.
Она стреляет.
По рубашке растекается кровь. Хватая ртом воздух, я закрываю глаза. Дедушка выкрикивает мое имя.
Да уж, всего один выстрел – и ты король вечеринки.

Глава восемнадцатая

Больно. Так и думал, что будет больно, но из меня буквально дух вышибло. Мокрая от «крови» рубашка прилипла к телу.
Пытаюсь восстановить дыхание. Все уже почти вернулось в норму, отдача закончилась. Придется закрыть глаза: Антон должен поверить в наше маленькое представление. Ну, я хотя бы услышу, что происходит.
– Вы оба, лицом к раковине. Руки держите на виду, – командует Лила.
В углу кряхтит дедушка. Как же хочется открыть глаза.
– Как ты здесь оказалась?
– А ты не знаешь? – тихо и угрожающе спрашивает Лила. – Пешком пришла из Веллингфорда. На маленьких кошачьих лапках.
Как можно более незаметно я перемещаю центр тяжести, чтобы потом удобнее было встать. Работа мошенника немного напоминает работу фокусника – надо перенаправить всеобщее внимание. Зрители, затаив дыхание, наблюдают, как волшебник вытаскивает из шляпы кролика, а на самом деле он в это время распиливает надвое ассистентку. Один трюк вместо другого, а вы и не заметили.
Думаете, я умираю? Не тут-то было. На самом деле я лежу на полу и потешаюсь.
Обожаю аферы и сам себя за это ненавижу. Ненавижу, когда от прилива адреналина меня захлестывает головокружительная радость. Я не очень хороший человек. Но как чертовски приятно обставить Антона и Баррона.
Чьи-то шаги.
– Лила, прости, – умоляет Антон. – Я знаю…
– Тебе следовало убить меня тогда.
Кто-то дотрагивается до моего плеча, и я еле сдерживаюсь, чтобы не дернуться. Шероховатые пальцы нащупывают пульс на шее. Этот кто-то без перчаток. Отсутствие пульса подделать невозможно, а если он расстегнет рубашку, то обязательно увидит провода.
– Ну ты и пройдоха, Кассель Шарп, – шепчет дедушка.
«Рожица смазливая, а самого черта обдурит». Я сдерживаю довольную улыбку.
– Отдай пистолет, – требует Антон.
Рискую чуть-чуть приоткрыть глаза. У него в руке нож.
– Ты не выстрелишь.
– Повернись к раковине!
Он бросает нож и выбивает оружие у нее из рук. Пистолет скользит по полу, Лила и Антон одновременно бросаются за ним, но племянник Захарова оказывается первым. Пытаюсь встать, но дедушка крепко меня держит.
Антон поднимает пистолет и трижды стреляет ей прямо в грудь. Лила вздрагивает и шатается, но проводов на ней нет – так что не получается ни крови, ни выстрела, «пули» отскакивают и катятся по полу.
Мы раскрыты.
Антон непонимающе смотрит на нее, на оружие в своей руке, на меня. Я широко открываю глаза.
– Я тебя убью, – рычит племянник Захарова и отбрасывает фальшивый пистолет с такой силой, что от удара по кафельной плитке идет трещина.
Плохо.
Между нами встает дедушка, я пытаюсь оттолкнуть его в сторону. Но тут неожиданно с другого конца помещения слышится властный голос:
– Достаточно.
Захаров, пошатываясь, поднимается на ноги и мотает головой, разминая затекшую шею. Антон шарахается, будто увидел призрака. Остальные не двигаются.
– Ты разыграл меня? – неуверенно спрашивает Баррон, наставив на меня палец.
– Все вы тут играете в игрушки, – усмехается Захаров. – Точно как в детстве. Машете водяными пистолетиками.
– Но почему… Как вы узнали? – запинается Антон. – Почему притворялись?
– Никогда бы не поверил, – морщится тот, – что ты, Антон, предашь семью, захочешь убрать меня. Я же именно тебя собирался сделать наследником. – Захаров оглядывается на дедушку: – Получается, никто больше не ценит семейные узы?
Дед молча переводит взгляд с меня на брата. Антон делает два шага по направлению к дяде. Лицо у него перекосилось. Баррон подбирает нож и вертит его в руках, выкидывая и вновь убирая лезвие. Я перекатываюсь набок и наконец умудряюсь подняться на колени, скользя в луже фальшивой крови.
– Вам не уйти отсюда живым, – Антон делает Баррону знак рукой.
У меня в рукаве остался последний козырь, зато какой. Я встаю. Точно как тогда, на крыше Смит-Холла – стоит чуть оступиться, и ты покойник.
– Я тебя не боюсь, – Захаров смотрит на племянника. – Чтобы вот так убить человека, требуется мужество. У тебя кишка тонка.
– Заткнись. Баррон, отдай нож. Я покажу ему.
Лила бросается к Антону, но Захаров успевает схватить дочь за руку.
– Я убью тебя! – кричит Лила двоюродному брату, ее губы скривились в презрительной усмешке, в глазах горит огонь.
Баррон улыбается и наставляет нож на Антона.
– Убери, – Антон отталкивает его руку. – Чего ты ждешь? Отдай нож.
– Я все делаю правильно. Извини.
С глубоким вздохом я захлопываю мышеловку:
– Мы уже давно обо всем договорились с Захаровым, правда, сэр?
Отец Лилы смотрит на меня тяжелым взглядом. Сыт уже, наверное, по горло моими фокусами, но сейчас важнее всего нож. Он еще крепче сжимает руку Лилы.
– Правда.
Баррон кивает.
– Не может быть. – Антон поворачивается к брату. – Почему? Если даже ты решился подставить меня, то Филипа уж точно бы не подставил.
– А он с нами заодно, – Баррон крутит в руках нож, и лезвие ярко поблескивает в электрическом свете.
– Филип никогда бы меня не предал, никогда! Мы вместе все спланировали много лет назад.
– В таком случае, – пожимает плечами Баррон, – где он сейчас? Почему не здесь, не с тобой?
Племянник Захарова оглядывается на меня.
– Не может быть.
– Почему же? – Лила тоже бросает мне быстрый взгляд. – Только тебе можно предавать? Думаешь, врать умеешь ты один?
Антон в замешательстве пытается решить, что делать дальше.
– Нужно было удостовериться, что ты действительно собрался убрать главу клана, – Баррон говорит уверенно, без малейшей запинки.
– Идиот, он же тебя убьет, – голос у Антона потерянный. – Ты просчитался – похитил его дочь, и теперь ты покойник. Мы все покойники.
– Нас он простил. Мы с Филипом заключили сделку. Важнее всего было доказать твое предательство. Мы-то никто, а вот ты – его племянник.
Захаров с фырканьем качает головой и отбирает у Баррона нож. Только сейчас я понимаю, что все это время задерживал дыхание.
– Антон, – Захаров неохотно выпускает руку дочери, – ты остался один. Пора признать поражение. На пол. Лила, позови Стенли, скажи, тут кое с чем надо разобраться.
Она вытирает руки о платье и идет к дверям, не глядя никому из нас в глаза. Я пытаюсь поймать ее взгляд, но тщетно.
Зато Захаров смотрит прямо на меня и кивает. Он отлично понимает, что я его переиграл, хотя и не понимает, как именно. Кажется, я продемонстрировал свои способности во всей красе.
– Спасибо, Баррон. И, конечно, Кассель, – благодарит он нас сквозь зубы. – Идите с Лилой и подождите меня на кухне. Мы еще не закончили. Дези, проследи, чтобы никто никуда не разбежался.
– Это все ты, – шипит Антон. – твоя работа! Все из-за тебя.
– Ты сам сделал из себя идиота, – наверное, мне следовало промолчать, но я уже не очень хорошо соображаю, да и голова идет кругом от облегчения. К тому же язык за зубами держать я никогда не умел.
Антон бросается вперед, а я не успеваю увернуться. Мы падаем и выламываем дверь в одну из кабинок, я стукаюсь головой о кафель. Дедушка хватает его за шею, словно собирается оттащить. Но как оттащить такого бугая?
Противник бьет меня кулаком в скулу. Я ударяю его головой, в глазах темнеет от боли. Он выгибается, замахивается снова, но тут взгляд его тускнеет, и на меня обрушивается тяжелое обмякшее тело.
Изо всех сил извиваясь на грязном полу, пытаюсь вылезти из-под него. Губы у Антона синие, лицо побелело.
Мертв. Он мертв.
Я недоуменно таращусь на труп. Лила подходит и вытирает мне рот обрывком туалетной бумаги, а я даже не заметил кровь.
– Лила, – командует Захаров, – иди же. Мне нужно, чтобы ты позвала Стенли.
– Сам себя не боишься перехитрить? – спрашивает она шепотом и отправляется выполнять поручение отца.
Дедушка аккуратно держит запястье правой руки, прижимая ее к груди.
– Ты как? – опираясь о стену, я с трудом встаю на ноги.
– Со мной все будет в порядке, только бы выбраться из этого проклятого туалета, – отвечает дед.
На правой руке у него нет перчатки, ноготь на безымянном пальце потемнел, и чернота стремительно распространяется дальше.
– Ох…
Он только что спас мне жизнь.
– Что? – смеется старик. – Не думал, что я еще на такое способен?
Да, стыдно признаться, я и правда забыл, что он мастер смерти. Всегда считал, что это все в прошлом, но дед прикончил Антона одним прикосновением, просто дотронулся и убил.
– Надо было все мне рассказать, я бы помог. Я подслушал их разговор в ту ночь, когда меня напоили снотворным.
– Лила, Баррон, – распоряжается Захаров, – пошли. Пусть Кассель и Дези приведут себя в порядок. Но никуда не уходите.
Я киваю.
– Тебе многое придется объяснить, – ворчит дед.
Все еще прижимаю к щеке обрывок туалетной бумаги. Настоящая кровь из разбитого рта капает на рубашку, прямо на пятна фальшивой крови. Оглядываюсь на труп Антона.
– Ты думал, я все еще под действием проклятия памяти? Именно поэтому пытался увести из ресторана?
– А что мне было думать? Как я должен был догадаться, что вы трое состряпали такой путаный план? Да еще и Захарова подключили.
– Ничего подобного, – ухмыляюсь собственному отражению. – Я просто подделал блокноты Баррона. Он ведь верит всему, что там написано. А что еще ему остается с такой-то потерей памяти?
Вот чем я занимался последние два дня, вернее, две ночи. Я так хорошо знаю его почерк, что подделать все записи не составило труда, страницу за страницей. Выдумал для Баррона новую жизнь, в которой он спасал главу клана, ведь это был отец Лилы. Жизнь, в которой мы с братьями работали вместе, преследуя благородные цели. Лучше всего получается врать, когда и сам рад поверить в собственную ложь.
Дед недоуменно хмурится, а потом лицо у него вытягивается, и он потрясенно качает головой.
– Так он не обсуждал все это с Захаровым?
– Нет, но думает, что обсуждал.
– А ты обсуждал?
– Лила хотела справиться без посторонней помощи. Так что нет, не обсуждал.
– Час от часу не легче, – вздыхает дедушка.
В последний раз я смотрю на тело. Что это блестит возле левой руки Антона? Та самая булавка для галстука: выпала, наверное, из кармана. Подбираю ее. В дверях стоит Захаров, а я даже не заметил, как он вошел.
– Кассель Шарп, – говорит он устало, – дочь сказала, это была ее идея.
– Да, но с настоящим пистолетом получилось бы лучше.
Захаров фыркает.
– Раз уж это она все придумала, не стану тебя убивать, хоть ты и трогал меня голыми руками. Просто скажи, как давно ты знаешь о своем даре трансформации?
Открываю рот, чтобы возразить. Я над ним не работал, почему он тогда так уверен?.. И вдруг вспоминаю отдачу – как корчился на полу, превращаясь во все подряд.
– Не очень давно.
– А ты знал? – Захаров обращается к деду.
– Мать просила ему не говорить, пока не повзрослеет. Собиралась все рассказать после освобождения. Кассель, такой талант многие хотели бы использовать. Я не совсем согласен с твоей матерью, но она умная женщина и…
– Я знаю, дед.
Захаров как будто что-то высчитывает в уме.
– Давай расставим все точки над i. Я не хочу оставлять и Баррона и Филипа в живых.
Киваю, ведь он явно не закончил.
– Дези прав, твой талант многие бы хотели использовать. Теперь ты принадлежишь мне. Пока ты работаешь на меня, я не трогаю твоих братьев, понятно?
Опять киваю. Следовало бы сказать, что мне все равно, мне плевать на братьев, но я молчу. «Только родные любят по-настоящему» – наверное, это правда.
– Тогда мы в расчете. Но только пока. Ступай на кухню; может, тебе там найдут чистую рубашку.
Дед натягивает правую перчатку, теперь на ней тоже болтается палец.
– Я тут подобрал… – протягиваю Захарову розовый самоцвет и только тут замечаю одну странность: у камня откололся уголок.
– Еще раз спасибо, Кассель, – натянуто улыбается отец Лилы.
Киваю, стараясь не показать, что все понял. Бриллиант бессмертия не может никого защитить, ведь это простая стекляшка.
Вечеринка в самом разгаре. На меня обрушивается целая волна звуков: смех, музыка, торжественные речи; наверное, весь этот гвалт заглушил выстрелы. Смерть Антона и вообще все произошедшее кажется нереальным. Вокруг сияют огни, искрятся бокалы с шампанским.
– Кассель! – ко мне бросается Даника. – Ты живой?
– Мы волновались, – вторит Сэм, – вы проторчали там целую вечность.
– Да, все в порядке. По мне разве не видно?
– Да уж, стоишь посреди ресторана весь в крови. Что-то определенно не в порядке.
– Сюда, – Захаров показывает на кухню.
– Мы с тобой, – настаивает Даника.
Я так устал, щека пульсирует от боли, по-прежнему ноют ребра. Где же Лила?
– Ладно, пошли.
Люди спешно расступаются перед нами. Видимо, я действительно выгляжу неважно.
В кухне не протолкнуться: официанты разносят подносы, на которых блины с икрой, чесночные гренки, крошечные пирожные с засахаренными дольками лимона. В желудке, к моему удивлению, начинает бурчать. У меня на глазах только что убили человека, как можно хотеть есть после такого? Но я просто умираю с голоду.
У дальней стены двое громил держат за руки Филипа. Это Лила приказала его привести или Захаров? При виде меня лицо брата искажается от ярости.
– Ты все у меня отнял, – кричит он. – Мору, сына, будущее! Абсолютно все!
Пожалуй, что так. Сказать, что я сожалею?
– Вот отстой, да?
Он рвется ко мне, но телохранители держат крепко, волноваться не о чем. Даника уводит меня к раковинам.
– Ты еще пожалеешь, что на свет родился! – вопит Филип.
Пусть надрывается. Нас уже поджидает Лила. В одной руке бутылка водки, в другой – лоскут ткани.
– Залезай-ка.
Покорно сажусь на стойку, отодвигая в сторону миску с мукой и лопатку. Филип еще что-то кричит, но голос его доносится как будто издалека. Я улыбаюсь.
– Лила, это Даника. С Сэмом вы уже вроде знакомы. Мои школьные друзья.
– Послушай, он что, правда назвал нас друзьями? – изумляется сосед, его подруга смеется.
Лила смачивает ткань водкой.
– Прости, что не рассказал весь план – про Баррона.
– Залез в его блокноты? И что-то там наворотил.
В ответ на мой удивленный взгляд она улыбается.
– Я там три года прожила, помнишь? И видела эти его тетрадки. Умно.
Лила прижимает к моей щеке салфетку. Из горла вырывается стон – как щиплет!
– Ой! Командирша.
Ее улыбка делается еще шире, Лила наклоняется ко мне:
– Я знаю, кто я. И я знаю, тебе это нравится.
Сэм хихикает. Ну и что? Мне и правда нравится.

Глава девятнадцатая

Следующие две недели я не разгибаясь корплю над пропущенными уроками. Даника с Сэмом помогают: мы до упора сидим в библиотеке, а после они отправляются в общежитие, а я домой. Я столько времени торчу в школе, что дед помог мне раздобыть собственную машину: один его друг за два куска продал мне «Мерседес-Турбо» 1980 года. Ездит он так себе, но Сэм обещал перевести его на растительное топливо. Сосед занял со своим катафалком первое место в штате на какой-то научной выставке. Говорит, перепаяем мою тачку и займем первое место в стране. А пока я каждый раз молюсь, чтобы не заглох мотор.
Во вторник после уроков обнаруживаю на школьной парковке Баррона. Брат прислонился к моей машине и крутит на пальце ключи. Мотоцикл припаркован неподалеку.
– Чего тебе?
– Пицца.
Я смотрю на него, как на умалишенного.
– Сегодня же вторник, – в свою очередь удивляется брат.
Вот так всегда и бывает: второпях подделываешь целый год чужой жизни и невольно даешь волю собственным фантазиям. Я хотел вписать только необходимую информацию, но пустые места тоже надо было чем-то заполнить. Например, дружбой, о которой я раньше мечтал. Теперь Баррон приехал сюда, и я не знаю, куда деваться. Он ведь верит, что мы каждый вторник вместе едим пиццу и болтаем обо всем на свете.
– Ладно, я поведу.
Заказываем пиццу с сыром, ветчиной и пепперони. Ресторанчик маленький, пластиковые столики отделены друг от друга перегородками, и над каждым висит небольшой музыкальный автомат. Обильно посыпаю свой кусок перцем.
– Я возвращаюсь в Принстон, надо все-таки доучиться, – брат грызет кусочек чесночного хлеба. – Мама-то наконец выходит. Хотя думаю, ей скоро опять понадобится адвокат.
Получится ли у него вернуться? Заполнить юриспруденцией многочисленные дырки в голове? Он вполне сможет нормально учиться, если снова не начнет колдовать. Вот именно – если.
– А когда именно ее выпустят?
– Вроде в пятницу. Но дату уже дважды меняли, так что наверняка сказать не берусь. Нужно, пожалуй, торт купить на всякий случай. Если что, сами его и съедим.
Странная штука – память. Баррон ведет себя как ни в чем не бывало, словно мы с ним друзья. Он ведь не помнит, как ненавидел меня. А может, помнит неприязнь, но уговаривает себя, что все равно любит младшего братика. Но я-то так не могу: я ничего не забыл и еле сдерживаюсь, чтобы не придушить его прямо тут.
– Как думаешь, что она будет делать после освобождения?
– Тут же начнет во все вмешиваться, – смеется Баррон. – А ты как хотел? Примется кроить все по-своему. Остается только молиться, чтобы это «по-своему» не очень расходилось с нашими планами.
Допиваю лимонад через соломинку и вытираю жир с перчаток. Превратить Баррона в кусок пиццы и скормить вон тем детишкам?

Но все-таки приятно иметь брата, с которым можно поболтать обо всем на свете.
Держи друзей близко к себе, а врагов – еще ближе. Захаров так говорит. Он распорядился, чтобы Филип по-прежнему работал на семью, ведь так за ним легче приглядывать. Из криминальных кланов обычно не уходят на пенсию, живыми, во всяком случае; так что чему тут удивляться. Я спрашивал про Филипа у дедушки, но тот только хмыкает в ответ.

В среду звонит Лила. Номер незнакомый.
– Алло.
– Сам ты «алло», – голос у нее счастливый. – Хочешь встретиться?
– Да. – Сердце бьется как сумасшедшее, непослушными от волнения руками я перевешиваю сумку на другое плечо.
– Тогда увидимся в городе. Выпьем горячего шоколада, а потом, так уж и быть, обыграешь меня в какую-нибудь видеоигру. Все-таки четыре года не практиковалась, надо тряхнуть стариной.
– Так отделаю – над тобой собственный аватар потешаться будет.
– Сопляк. До субботы.
Она вешает трубку, а я до конца дня улыбаюсь во весь рот.

В пятницу в обеденный перерыв выхожу на улицу. Погода хорошая, и многие ученики решили перекусить прямо на лужайке. Сэм и Даника сидят на траве в компании Йохана Шварца, Джилл Пирсон-Уайт и Чайавата Тервейла. Даника машет мне рукой. Машу в ответ и отхожу подальше, к зарослям кустарника. У меня остался один неразрешенный вопрос. Достав мобильник, набираю номер. Вряд ли кто-нибудь ответит.
– Клиника доктора Черчилля.
– Мора, это Кассель.
– Кассель! Я все гадала, когда ты позвонишь. Знаешь, я счастливее всех на свете: еду по дороге, музыка играет на полную, в волосах ветер, а рядом в креслице лепечет сынишка.
– И куда направляешься? – улыбаюсь в трубку.
– Пока не знаю. Как доберемся, сразу пойму.
– Рад за тебя. Потому и звоню – сказать, как я за тебя рад.
– А знаешь, чего мне все-таки не хватает?
Качаю головой, но вовремя спохватываюсь: она же меня не видит.
– Не знаю.
– Музыки, – голос у Моры становится тихим и нежным. – Музыка была такая чудесная, вот бы услышать ее опять. Но Филип забрал ее с собой.
Меня передергивает. Я вешаю трубку. Ко мне подходит Даника.
– Пошли, иначе опоздаем.
Вид у меня, наверное, тот еще, потому что после секундной паузы она говорит:
– Если не хочешь, можешь не идти.
– Да нет, хочу.
Не совсем уверен, что правда хочу, но Даника и Сэм ведь поддержали меня в самый трудный момент. Может, когда дружишь, не надо высчитывать, кто кому должен; может, дружба – это совсем другое? Пожалуй, попробую.
Одри жует яблоко, сидя на ступеньках факультета изобразительных искусств.
– Куда собрались? – она улыбается мне, совсем как раньше.
Набираю в легкие побольше воздуха:
– На встречу клуба «Сглаз». Будем обсуждать права мастеров.
– Да ты что? – Одри вопросительно смотрит на Данику.
– А что? – я пожимаю плечами. – У меня новые интересы.
– А мне с вами можно? – она не встает; видимо, уверена, что я скажу «нет».
– Конечно, пойдем, – радуется Даника, пока я перевариваю услышанное. Одри правда хочет пойти? – Клуб открыт для всех, так мы научимся лучше друг друга понимать.
– И кофе бесплатный, – встревает Сэм.
Одри выбрасывает огрызок в кусты.
– Тогда я с вами.
Встреча проходит в кабинете музыки, в роли консультанта – миссис Рамирес. В одном углу класса стоит фортепиано, в другом – барабаны; книжные шкафы завалены нотными сборниками, на нижней полке пристроились литавры и тарелки, а рядом с огромным до пола окном пыхтит кофеварка.
Миссис Рамирес сидит около фортепиано на крутящемся табурете, вокруг расположились ученики. Мы приносим еще четыре стула, все вежливо двигаются, освобождая место. Какая-то девчонка стоя обращается к собравшимся:
– Очень трудно остановить дискриминацию, если речь идет о чем-то противозаконном. Все же думают, что мастера преступники. Ну, в смысле, само слово «мастер» это подразумевает. Так что если мы поработали над кем-то хотя бы раз, то сразу автоматически считаемся преступниками. И получается, преступники все, ведь как узнать о своих способностях, если ни разу не колдовал?
Девятиклассница, имени ее я не знаю, она говорит тихим, лишенным выражения голосом, ни на кого не смотрит. Откуда у нее столько смелости?
– А многие мастера ничего плохого не делают. Они, например, приходят на свадьбы или в больницы и дарят другим удачу. Некоторые работают в приютах, помогают бездомным – вселяют надежду и уверенность. А это выражение «наслать проклятие»? Как будто мы всегда приносим только зло. Ну, в смысле, зачем вообще приносить зло? Тогда и отдача ужасная. Например, если мастер не отнимает удачу, а наоборот, то сам становится удачливым, из-за отдачи. Так что плохим быть совсем не обязательно.
Она замолкает и смотрит на слушателей. На меня.
– Магия. Это просто магия.

Вечером возвращаюсь домой и застаю на кухне деда. Хорошо мы все-таки прибрались: нигде ничего не валяется, духовка почти чистая. Старик заваривает чай, перед ним на столе непочатая бутылка бурбона.
– Звонила твоя мать. Она на свободе.
– На свободе? – повторяю я ошеломленно. – Вышла? Она здесь?
– Нет, но к тебе гости. – Он вытирает раковину. – В твоей комнате ждет младшая Захарова.
Поднимаю глаза, словно надеясь волшебным образом разглядеть ее сквозь потолок. Какая потрясающая неожиданность. Интересно, Лиле понравился наш дом? Черт, забыл, она же бывала здесь раньше, и не один раз. Потом до меня окончательно доходит весь смысл дедушкиных слов.
– Почему ты ее назвал не Лила, а Захарова? А где мама? Куда уже успела ускакать? Я думал, после тюрьмы она немного сбавит обороты.
– Шандра остановилась в гостинице. Говорит, не хочет показываться нам в таком виде. Я по телефону слышал, как она, лежа в горячей ванне, заказывала в номер шампанское и картошку фри.
– Да ну?
– Ты же знаешь свою маму, – смех у деда какой-то неискренний.
Протискиваюсь мимо коробок с барахлом, торопливо иду через столовую, поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Почему он такой кислый? Потом разберусь, сейчас самое важное – увидеть Лилу.
– Кассель! – кричит старик, и я свешиваюсь через перила. – Приведи ее сюда. Лилу. Мне надо вам обоим кое-что сказать.
– Ладно, – соглашаюсь скорее машинально: никакого желания выслушивать что бы то ни было у меня нет.
Вперед по коридору, вот и моя комната. На кровати сидит Лила и читает потрепанный сборник рассказов о привидениях, я его стащил из библиотеки. Она поворачивается ко мне и с лукавой улыбкой протягивает руку.
– Я так по тебе скучала.
– Да?
Не могу оторвать от нее глаз: луч солнца, пробившийся сквозь грязные стекла, золотом подсвечивает длинные ресницы, слегка приоткрытые губы. Точь-в-точь Лила из детства, с которой мы вместе лазили по деревьям, которая проткнула мне ухо и слизнула с него кровь, – и в то же время совершенно другая Лила: чуть впалые щеки, глаза лихорадочно блестят. Столько раз я мечтал о ней в этой самой комнате! А теперь она сидит на моей кровати – привидение, ожившая фантазия, такая ненастоящая, что мне совсем не страшно подойти ближе, хотя сердце бешено колотится в груди.
– Ты скучал по мне? – Лила по-кошачьи потягивается, а потом отбрасывает в сторону книгу.
– Ужасно, – я ничего не могу с собой поделать, правда сама рвется наружу.
Мне хочется снять перчатки, погладить ее по бледной щеке, пересчитать все прозрачные золотистые веснушки, но Лила все еще кажется ненастоящей, и я боюсь прикоснуться к ней.
Она тянется ко мне, такая невероятно теплая, мягкая, и хрипло шепчет:
– Я тоже по тебе скучала.
Смеюсь, и в голове у меня немного проясняется.
– Ты же хотела меня убить.
– Ты мне всегда нравился. Я всегда тебя хотела. Всегда.
– Да? – только и могу выговорить я.
И целую ее.
Лила приоткрывает губы, откидывается на кровати, увлекая меня за собой, обвивает мою шею руками и легонько вздыхает. Как жарко, мышцы свело, я словно готов ринуться в драку, весь дрожу от напряжения. Делаю судорожный вдох.
Я счастлив. Так счастлив, что сейчас взорвусь.
Дотрагиваюсь до нее снова и снова и не могу остановиться. Как будто прикосновением можно выразить все то, что мне никогда не сказать словами. Руки в перчатках забираются под ее джинсы, скользят по коже. Лила изгибается, стягивает штаны, тянется расстегнуть мой ремень. Наше дыхание смешивается, мои мысли несутся по безумной спирали.
Кто-то колотит в дверь. Плевать. Я не останавливаюсь.
– Кассель! – кричит из коридора дед.
Скатившись с кровати, я вскакиваю. Лила раскраснелась и тяжело дышит, у нее влажные алые губы, глаза потемнели. Меня немного пошатывает.
– Что?!
Дверь открывается. На пороге стоит дедушка с телефоном в руке.
– Пойди и поговори с матерью.
Виновато оглядываюсь на Лилу. Она поспешно застегивает молнию на джинсах, на щеках у нее алеют красные пятна.
– Я перезвоню, – свирепо смотрю на деда, но тот и ухом не ведет.
– Нет. Возьми трубку и выслушай ее.
– Дедушка! 
– Кассель, поговори с матерью, – голос у него непреклонный, никогда раньше не слышал, чтобы дед так разговаривал.
– Ладно! – схватив телефон, выхожу в коридор, утаскивая старика за собой. – Мама, поздравляю с освобождением.
– Кассель! – она так радуется, словно это не я, а какой-нибудь иноземный принц. – Прости, что сразу же не приехала домой. Я так хочу снова увидеть своих крошек. Ты и представить себе не можешь, что это такое – столько лет в камере, бок о бок с этими мерзавками, одной не остаться ни на минуту. Вся одежда теперь велика. Кормили нас отвратительно, и я похудела. Нужно полностью обновить гардероб.
– Здо2рово. Ты в гостинице?
– В Нью-Йорке. Зайчик, нам столько всего нужно обсудить. Прости, я так долго скрывала, что ты мастер, но я боялась: кто-нибудь обязательно попытался бы тобой воспользоваться. Посмотри, что они натворили. Конечно, если бы судья меня послушал, ничего бы не случилось, мать ведь должна быть рядом с детьми. Я была вам так нужна.
– Это случилось еще до твоего ареста.
– Что?
– С Лилой. Они пытались заставить меня ее убить до твоего ареста и в клетке заперли до твоего ареста. Так что ты тут совершенно ни при чем.
– Детка, – говорит она дрогнувшим голосом, – уверена, все было совсем не так. Ты просто все неправильно запомнил.
– Ни. Слова. Про. Память, – я выплевываю слова одно за другим, цежу их, как капли яда.
Мать молчит. Так странно: раньше невозможно было заставить ее замолчать.
– Детка…
– Что происходит? Дед заставил меня взять трубку. Что случилось такого важного?
– Да ничего. Просто твой дедушка расстроился. Понимаешь, я решила сделать тебе подарок, ты ведь всегда этого хотел. Зайчик, ты не представляешь, как я рада. Ты, самый младшенький, вызволил братьев из такой передряги. Старших братьев! Ты заслужил замечательный подарок.
В желудке у меня холодеет от нестерпимого ужаса.
– Какой подарок?
– Всего-навсего…
– Что ты сделала?
– Вчера я навещала Захарова. Ты же не знаешь, мы знакомы. Ну и вот, столкнулась с его прелестной дочуркой. Она же тебе всегда нравилась?
– Нет, – я отчаянно мотаю головой.
– Не нравилась? А я думала…
– Нет, нет! Мама, пожалуйста, скажи мне, что ты не дотрагивалась до нее. Скажи, что не работала над ней.
– Я думала, ты обрадуешься, – голос у матери немного неуверенный, она словно уговаривает меня: будто купила на распродаже свитер, а он мне не нравится. – Девчушка превратилась в настоящую красавицу, разве нет? С тобой, конечно, не сравнится, но уж точно симпатичнее той рыжей, с которой ты в последнее время болтался.
Поворачиваюсь и со всей силы стукаюсь о стену плечом, ноги меня не слушаются.
– Мама, – я почти плачу.
– Детка, ну что ты?
– Просто скажи, что ты сделала. Просто скажи.
Как ужасно – умолять кого-то разбить вдребезги все твои надежды.
– Такие вещи не следует обсуждать по телефону.
– Говори!
– Ладно-ладно. Я немножко поколдовала, и теперь она влюблена в тебя. Сделает все что угодно, все, что ты захочешь. Правда, здорово?
– Верни все как было. Пусть она станет как раньше, я привезу ее, и ты все исправишь.
– Кассель, ты же знаешь, я не могу. Могу заставить ее возненавидеть тебя или стать совершенно безразличной, но вспять проклятие обратить невозможно. Если это тебя так расстроило, просто подожди. Со временем магия потеряет силу. Ну то есть прежней она уже не станет…
Я вешаю трубку. Телефон опять звонит. Потом снова и снова. На дисплее высвечивается номер гостиницы.
Лила выходит в коридор, проверить, куда я делся. А я сижу в темноте, сжимая в руках трезвонящий телефон.
– Кассель? – шепчет она.
Я даже не могу поднять на нее глаза.

Для мошенника самое важное – никогда не скатываться до уровня простачка. Простачок доволен, что задешево отхватил ворованную сумку, а потом расстраивается, что у сумки отвалился ремешок. Простачок покупает за гроши у какого-то молодчика на улице билеты в первый ряд и счастлив, а потом удивляется, что вместо билетов ему подсунули пустые бумажки.
Простачки думают, можно что-то получить за так.
Простачки думают, можно получить то, чего они не заслуживают и никогда не заслуживали.
Простачки – глупые, жалкие, нелепые создания.
Простачки думают, можно вернуться однажды домой и обнаружить, что девушка, которую они любили с самого детства, внезапно решила ответить им взаимностью.
Простачки всегда забывают: если все слишком хорошо, чтобы быть правдой, значит, тебя надули.

Благодарности

В создании мира мастеров мне очень помогли следующие книги: «Большая афера» Дэвида Р. Маурера, «Как правильно мошенничать» Сэма Ловелла, «Сын афериста» Кента Уолкера и Марка Шона и «Шустрое племя» Карла Таро Гринфилда.
Мне хотелось бы многих поблагодарить за неоценимую помощь в создании этой книги. Спасибо большое всем участникам Sycamore Hill 2007 за то, что прочитали первые главы и поддержали меня. Спасибо Жюстин Ларбалестье, с которой мы беседовали о врунах и обманщиках, и Скотту Вестерфельду за его подробнейшие заметки. Спасибо Саре Риз Бреннан за помощь в описании **чу-у-увств. Спасибо Джо Монти за увлеченность и рекомендованные книги. Спасибо Элке Клоук за советы по медицине. Спасибо Кейтлин Дьюи – она заставила меня подумать и о глобальных социальных проблемах. Спасибо Келли Линк – благодаря ей начало романа стало гораздо лучше, а еще она катала меня в багажнике своей машины. Спасибо Эллен Кушнер, Делии Шерман, Гэвину Гранту, Саре Смит, Кассандре Клэр и Джошуа Льюису за то, что просматривали черновые версии романа. Спасибо Стиву Берману за помощь с магией мира мастеров.
Огромное спасибо моему агенту Барри Голдблатту за поддержку; моему редактору Карен Войтыле – благодаря ее усилиям книга стала гораздо лучше, чем я ожидала; моему мужу Тео, который не просто терпел меня, пока я писала, но еще и рассказывал мне о выговорах, аферах, частных школах и о том, как можно перехитрить работников приюта для животных.